Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Отпустить.

Я сидел напротив него в темноте и разбирал третий вариант, и он был идиотским, и я его всё равно разбирал.

Отпустить — значит отдать им человека, который знает про канаты, про плавучую линию, про пращников на террасах и про то, что варда в Ниппе.

Это не «риск». Это гарантированный проигрыш.

Я это понимал и всё равно сидел и думал.

Он заговорил первым.

Сказал что-то короткое. Я разобрал одно слово: «утро». Я кивнул.

Он спросил ещё — я не понял, попросил повторить, он повторил медленнее, и я собрал.

Он спросил: сколько лодок.

Я засмеялся.

Первый раз, наверное, за трое суток.

Человек сидит в яме на глубине два с половиной метра, в чужой земле, за сутки до того, как его, скорее всего, зарежут, — и спрашивает, сколько пришло лодок. Ему было интересно.

Он всё ещё работал.

Я показал четыре пальца.

Их было пять, и он это, скорее всего, знал не хуже меня, — а я хотел посмотреть, знает ли.

Он посмотрел на мою руку. И поправил.

Не задумываясь, без всякого торжества, тем движением, каким поправляют человека, обсчитавшегося на рынке: разогнул мне пятый палец и отпустил руку.

Значит, он знал, сколько их придёт. Знал ещё неделю назад, сидя связанным в загоне, и ни разу мне этого не сказал, потому что я ни разу его об этом не спросил — я спрашивал «сколько лодок у вас», а надо было спрашивать «сколько придёт сюда».

Всё это долго время я учился задавать вопросы и в последнюю ночь опять задал не тот.

Потом он развёл руками, насколько позволяла верёвка, и сказал ещё фразу.

Кинта со мной не было. Я разобрал два слова из шести: «много» и «ваш».

Я так и не узнал, что он сказал.

Я потом трижды спрашивал у Кинта, как это могло звучать целиком, и Кинт трижды давал разные варианты, и все были правдоподобные.

«Много для вашего острова».

«Много ваших».

«Много — это ваше слово».

Я склоняюсь к первому. Но я не знаю.

Из всего, что я не понял на том острове, эта фраза — единственная, которая до сих пор иногда всплывает.

Я не стал его убивать.

Я велел старикам оставить ему воды на четыре дня, вытащить лестницу и уходить на посты. Оба.

Я объяснил им, где яма, и заставил повторить своими словами — привычка, — и сказал: если через четыре дня я не приду, придёт кто-нибудь другой.

Один из них спросил: а кто? Я сказал: кто-нибудь.

Он и пришёл. Через шесть дней.

Перед рассветом я обошёл посты в последний раз.

Двадцать два поста. Я знал их наизусть и всё равно обошёл, потому что руки надо было чем-то занять.

Спрашивал у каждого одно и то же:

— Что делаешь, если удержать нельзя?

Отвечали все.

На девятом стоял Ханну.

Один из четверых, что сидят при Амассе по очереди. Тот самый, с широкой добродушной мордой, который дважды наливал мне воды сверх нормы, когда никто не смотрел, и которого я месяц держал в списке подозреваемых из-за замотанной руки.

Он ответил мне лучше всех двадцати двух.

Он не стал повторять формулу. Он развернулся, показал рукой на свой проход, потом на соседний, потом наверх, на террасу, и сказал: если тут не удержу — иду туда, потому что оттуда видно оба; а если и там нельзя — к воде, и тогда пусть меня сменят двое, потому что один этот угол не держит.

Я такого не проговаривал. Он это додумал сам.

Я стоял и слушал его в предрассветной темноте и очень отчётливо понимал, что месяц следил за левым предплечьем человека, который сорвался на камнях за козой, и что он всё это время просто был лучше остальных.

Я ему этого не сказал. Я кивнул и пошёл дальше.

На двадцать первом было не так.

Двадцать первый — верхний, у самого обвода, над проходом к источнику. Там стоял мужик лет сорока из дома Акарру, и он ответил мне правильно, слово в слово, и добавил в конце то, что я к тому времени слышал по десять раз на дню:

— Курса сказал.

Он это произнёс не мне в лицо, а куда-то в сторону, как произносят не свои слова, а формулу.

А потом сказал ещё одну вещь, которой я не ждал.

Он спросил, надо ли ему стоять до утра или его сменят.

Я спросил: кто сменит?

Он пожал плечами и сказал, что ночью приходили от хозяина и что-то говорили, и он не понял что, и решил, что понял.

Я устал.

Я обошёл двадцать один пост, я не спал вторые сутки, у меня в голове висели канаты, пращники, два старика на гальке и Ерёмин, и до рассвета оставалось меньше часа.

Я сказал: стой до меня.

Он повторил своими словами, правильно, и я пошёл дальше и на двадцать втором спросил то же самое и получил правильный ответ, и на этом успокоился.

Двадцать два поста. Отвечали все.

Вот только на двадцать первом мне сказали лишнее, а я это выслушал и не спросил, от кого именно и с чем именно приходили.

И вот тут я поймал себя на том, что за всю эту ночь ни разу не вспомнил Гуляева. Странно.

Я его вспоминал каждый день — про воду, про счёт, про санитарию, про переводчиков, про то, что дома врут. Он у меня в голове говорил чаще, чем я сам.

А в эту ночь — ни разу.

Я потом сообразил почему.

У него не было такого занятия.

Он учил нас, как работать. Он не учил нас,