Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Люди, которые дерутся на пустой желудок, дерутся полчаса.

И третье, которого я вслух не сказал: людям надо было чем-то заняться руками.

Поэтому весь вечер во дворе жарили мясо, и весь посёлок ел мясо — впервые за год досыта.

И вот что я хочу сказать про эту ночь.

Никто не говорил о завтрашнем. Ни один человек.

Сто с лишним взрослых сидели во дворе, ели, передавали друг другу, подкладывали, и разговаривали они об урожае, о том, у кого окотилась коза, о чьей-то сестре, вышедшей на Амургу, о том, что в позапрошлом году такой же был штиль и рыба ушла. Часа три.

О лодках — ни слова.

Я эту штуку знаю и видел много раз, и она везде одинаковая. Ночь перед выходом.

Люди сидят и говорят чушь. Про футбол, про начальника, про то, у кого какая машина, про историю с прошлогоднего отпуска, которую все слышали четыре раза.

И это не бравада и не вытеснение.

Это единственный способ. Про главное говорить нельзя — не потому, что страшно, а потому, что незачем: все всё знают и слова ничего не изменят.

А сидеть молча час нельзя тоже, потому что тогда каждый останется наедине со своим.

Поэтому говорят про футбол.

Я в ту ночь сидел с ними и слушал разговор о том, у кого лучше держится глина на крыше, и мне было хорошо.

С Кинтом мы поговорили около одиннадцати.

Он сам подошёл, сел рядом на камень и долго молчал, а потом спросил.

Спросил он то, что я от него ждал, — не в эту ночь, так в другую.

— Если тебя убьют. Кто?

Я не стал отвечать сразу.

Я эту вещь готовил четыре дня и специально не объявлял, потому что объявлять такое надо в правильный момент, а правильный момент — накануне. Я сказал:

— Ты.

Он замотал головой раньше, чем я договорил.

Он спорил долго, и спорил честно, и все его доводы были верные.

Ему двадцать два.

Половина мужчин старше его.

Он племянник хозяина — а хозяин вчера проиграл собрание, и половина посёлка на него смотрит косо.

И, сказал он последним и самым тяжёлым доводом, из-за него погиб Кассо.

Я слушал и ждал, пока кончится.

Потом сказал то, что приготовил.

— Ты знаешь весь замысел.

Показал: воду, канаты, посты, камни, тропу.

— Один. Кроме меня — один ты.

Это была правда, и она была не случайная.

Я неделю рассказывал ему всё. Не куски — всё целиком, включая то, чего не знал Акар, и включая то, чего не знала Тисса.

Я делал это сознательно.

Не потому, что он мне нравился — хотя он мне нравился.

Потому что человек, который держит план в одной голове, — это план, который живёт ровно столько, сколько живёт эта голова.

Нам это вбивали на четвёртом курсе, а понял я по-настоящему только тогда, когда лежал на соломе и разбирал по частям приказ, который отдал Ерёмину.

Кинт молчал долго. Потом спросил:

— А если и меня?

И вот тут я его, признаться, зауважал по-настоящему, потому что двадцатидвухлетний парень, который спрашивает «а если и меня», — это уже не парень. Я сказал:

— Вирро. Потом Тисса.

Он поднял на меня глаза.

— Тисса?

Я кивнул.

Я объяснил как мог, и объяснение было простое.

Вирро стар, и он не побежит. Он будет держать то, что уже стоит, и это ровно то, что от него нужно.

А если не станет и его — то останутся вода, раненые, дети и гонцы, и всё это уже неделю на Тиссе и Дулле, и они это ведут лучше, чем повели бы мужики.

Кинт слушал и не спорил.

А потом сказал одну вещь, которая мне в голову не пришла, и она была лучше моей.

Он сказал: скажи это всем.

Я хотел возразить.

У нас так не делают — то есть не делают в моём мире: очерёдность командования знают те, кого она касается, а не весь личный состав.

И тут же понял, что спорить не с чем и что мой мир тут ни при чём.

Здесь двести человек, и половина из них родня друг другу, и если завтра меня убьют, они не будут смотреть в устав.

Они будут смотреть, за кем идти.

И если они будут знать заранее — они пойдут за Кинтом. А если не будут — они полчаса будут выяснять, и эти полчаса нас и похоронят.

Мы объявили это ночью, во дворе, при всех, между мясом и разговорами про глину на крыше.

Я сказал четыре имени. По порядку.

Я. Кинт. Вирро. Тисса.

Никто не удивился на первых трёх. На четвёртом двор притих, а потом кто-то из нижнего ряда засмеялся — не зло, а от неожиданности, — и Тисса на него посмотрела, и он замолчал.

А потом встал Вирро.

Он сидел с краю, у стены, где сидел весь вечер, и поднялся он не сразу, а помолчав, — и когда поднялся, во дворе стало тихо второй раз за минуту.

Он сказал четыре слова. Кинт перевёл, но переводить было незачем: я понял по руке.

Он показал вниз, на бухту, и сказал, что завтра встанет на гальке.

Я сказал: нет.

Я сказал это резче, чем следовало, и я сказал это при ста с лишним людях, и он выслушал меня, стоя, не перебивая, как выслушивают человека, который говорит очевидную вещь и почему-то не понимает, что она к делу не относится. Потом ответил.

Он сказал одну короткую фразу, и её я