Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
— Меня они знают в лицо.
И вот тут мне стало нечем возразить, потому что это был мой собственный довод, только доведённый до конца.
Я весь вечер объяснял, что на гальке должны стоять старики, потому что двадцать лет груз выносили старшие и это картинка, которую они видели двадцать раз.
А самая правильная картинка на этом берегу — старший дома, который стоял тут при их отцах. Тот, чьё лицо они знают. Тот, у кого под воротом четыре линии — по одной за каждый раз, когда он выходил их встречать.
Двое стариков с мешками — это похоже.
Вирро с мешком — это не похоже. Это то самое.
Я стоял посреди двора и очень отчётливо понимал, что мне сейчас придётся сделать.
Я две минуты назад назвал вслух четыре имени, и третьим было его.
Человек, стоящий на гальке, когда лодки войдут в бухту, не доживает до вечера. Мы все это знали и никто не сказал.
Значит, я должен был вычеркнуть его сам. Тут же. При всех. Вслух.
Я это и сделал.
Я сказал:
— Тогда не третий.
Показал: имена, четыре, — и вычеркнул ладонью третье.
И назвал заново, и назвал я уже три имени вместо четырёх:
— Я. Кинт. Тисса.
И добавил четвёртой Дуллу, потому что кто-то должен был стоять четвёртым, а больше некому.
На этот раз никто не засмеялся.
Двор смотрел на Вирро, а Вирро смотрел на меня, и лицо у него было ровно такое же, как вчера на собрании, когда он повернул голову влево и решил всё, — плоское, обветренное, без выражения.
Он один раз кивнул и сел на своё место у стены.
Акар подошёл ко мне около полуночи.
Отвёл в сторону, к стене, где не слышали.
И сделал последнее предложение.
Оно было простое, и оно было честное, и — что хуже всего — оно было разумное.
Он сказал: они войдут в бухту.
Он сказал: первая волна сойдёт на берег.
Он сказал: там мы их подержим, сколько сможем.
А потом, сказал он, отходим наверх. Все. К источнику. За обвод.
Я показал: а низ? Он ответил спокойно:
— Низ они возьмут.
Я показал: а люди?
Он показал наверх, на террасы:
— Дети наверху.
И потом добавил то, из-за чего это предложение было не подлым, а страшным.
Он сказал: взрослые уйдут наверх с нами. Все, кто успеет.
Вот это надо объяснить, иначе будет непонятно, почему я думал целую минуту.
Он не предлагал отдать людей.
Он предлагал отдать дома.
Пустой нижний ряд. Двадцать восемь домов, из которых вынесли всё, что смогли, и в которых не осталось никого, кроме тех, кто не успел.
Они придут, найдут пустые дома, возьмут что найдут, разозлятся, пожгут — и уйдут.
А остров останется. Без нижнего ряда, без запасов, голодным, но целым.
Он предлагал мне разменять зиму на людей.
Голодную зиму, в которой умрут старики и младенцы, — но не сегодня и не от чужой руки, а потом, тихо, и никто не будет виноват.
Я думал минуту.
Я честно это говорю, потому что дальше мне придётся рассказывать про Ерёмина, и врать в этой главе было бы совсем уж скверно.
Я думал минуту, и за эту минуту я успел посчитать, что его вариант лучше.
По потерям — лучше. Однозначно.
Если мы отходим наверх, мы теряем человек пять-восемь на отходе. Если мы деремся внизу — тридцать. Может, сорок.
Арифметика была за него.
Она всегда за него.
Я сказал «нет».
И объяснил, и объяснение у меня было на двухстах пятидесяти словах, и оно было такое.
— Они вернутся, — сказал я.
Показал: год. Ещё год. Ещё год.
— Каждый раз мы будем отходить.
Показал: выше. Ещё выше. И упёрся ладонью в стену.
— Один раз некуда.
Он смотрел на меня.
И потом сказал фразу, за которую я его, наверное, впервые по-настоящему зауважал. Он сказал:
— Я знаю.
И ушёл.
Тисса нашла меня во втором часу, на террасах.
Я сидел на той же стенке, где мы сидели неделю назад. Она села рядом.
Мы долго молчали, и молчали хорошо — так, как молчат люди, которым не нужно занимать друг друга.
Потом она спросила.
Она задала вопрос, который готовила, я думаю, весь вечер, потому что построила она его очень просто — так, чтобы я точно понял.
— Сколько людей ты отдашь? Завтра. Чтобы победить.
Я не стал уходить от ответа. Я сказал:
— Не знаю. Много.
Она кивнула.
И спросила второе, и вот второго я не ждал:
— Ты это уже делал?
Я сидел на сухой каменной стенке чужого острова, под звёздами, которых в моём мире уже никто толком не видит, и держал во рту триста слов. И рассказал.
Вот что я сказал. Дословно, потому что я это помню.
— Был человек. Мой. Молодой.
— Была работа. Ночью. Под водой. Внутри железа.
— Там был проход. Один. Я думал — один.
— Я сказал ему: стой здесь. Держи.
— Я ушёл вперёд.
— Там был второй проход. Я его не нашёл. Я смотрел и не нашёл.
— Он держал. Долго.
— Я вернулся. Поздно.
Восемь фраз.
Я потом много раз пробовал рассказать это по-русски — самому себе, вслух, ночью, — и получалось у меня всегда длинно, и всегда с объяснениями, и в объяснениях всегда было, почему я был прав.
А на двухстах пятидесяти словах чужого языка объяснений не помещается.