Меч и лира - Евгений Иванович Осетров
Я довольно часто как литературный критик обращаюсь к произведениям Великой Отечественной войны, ратуя за творческое продолжение героических традиций русской литературы. Некоторые новеллы и очерки, навеянные воспоминаниями об огненной поре, предлагаю вниманию читателей.
Ивану
Александровичу ОСЕТРОВУ,
отцу моему,
прошедшему
в военные годы
от Волги до
Берлина
ИДУ ПУТЕМ ИГОРЯ
«Что мне шумит, что мне звенит рано-рано перед зорями?..»
Скоро, видимо, забрезжит рассвет. Звезды меркнут, и ветер сдувает с черной тверди светила — одно за другим. По небу несутся тревожные облака. Мне нынче опять видятся две зари: одна на востоке, ровная, ясная, золотящая по краям лиловую тучу, другая на западе, похожая на окровавленное пожарище. Впрочем, эти две зари я вижу много недель подряд.
Счет дням давно потерян.
Мы идет днем и ночью.
Я забыл, когда мне приходилось спать.
Я иду по следам князя Игоря, героя древней воинской песни «Слово о полку Игореве». Ноги одеревенели в походе и кажутся мне чужими. Они напоминают сказочные сапоги-скороходы, что в одно прекрасное утро сбежали от хозяина. Надо идти вперед, и поэтому о ногах не следует думать — иначе они откажутся шагать. Стану размышлять совсем о другом. Еще раз проверю, не улетучились ли из памяти за эти месяцы строки, которые я еще в детские годы вытвердил наизусть. С трудом разжимая запекшиеся губы, я повторяю слова, которые придают мне силу и бодрость. Слова сверкают перед глазами, как сказочный скатный жемчуг.
«Прыснуло море полночью, идут смерчи мглами… Погасли вечером зори, Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслью поля мерит…»
Неужели это написано восемь столетий назад? Неужели эти трепетные, полные внутренней энергии, живописные слова относятся к человеку, чье имя затерялось в толстых летописных фолиантах с кожаными корешками? Неужели мы никогда не узнаем имя автора «Слова о полку Игореве»?
«Игорь спит, Игорь бдит…» Ведь это же сказано про меня или про моего друга, шагающего с вещевым мешком по пыльным дорогам войны. Ведь это у моего друга от многодневного бдения воспалены глаза. Это он спит и не спит, это я шагаю и не шагаю.
Вражеская оборона сломлена. Передний край — выжженная снарядами «катюш» земля — далеко позади, мы днем и ночью преследуем улепетывающих к Днепру немецких оккупантов.
На десятки верст раскинулось безлесное пустынное пространство, поблескивающее островками полусожженного серебристого ковыля. Древняя степь, считавшаяся некогда окраиной половецкого поля. Без труда можно представить, как на одиноких холмах пылали костры кочевий, чернели шатры и раздавалось дикое конское ржание.
Пожухлые степные травы расцветут весной. Прорастет омытая дождями зелень. Мы не увидим вешнюю пору. В небе гудят бомбардировщики. В нашу сторону пикирует назойливая «рама». Не знаю, дождемся ли мы рассвета. Не надо, не надо об этом думать. И я вслух говорю: «Что мне шумит, что мне звенит рано-рано перед зорями?»
Всю весну и лето того памятного сорок третьего года, глубоко закопавшись в землю, выстроив блиндажи, доты и землянки, укрывшись в непроходимых брянских и курских лесах, мы простояли в обороне. Какие это были месяцы! После непрерывных скитаний на вокзалах и в теплушках, на открытых машинах в лютые морозы, пешком по снежной целине ночлег на одном месте воспринимался как дарованное судьбой счастье. Впрочем, когда человеку восемнадцать с небольшим лет, то для счастья немного надо… Мое поколение воспитывалось в строгих нравственных правилах, перед которыми, наверное, спасовали бы даже суровые и мужественные юноши древнегреческой Спарты.
Месяцы окопного сидения врезались в память. Я видел тогда, как на полянах, на солнцепеке, осел снег, по тропинкам побежали ручьи и в конце марта над луговыми проталинами бубенцами зазвенели жаворонки. Какое той весной было синее-синее небо! Природа старалась вовсю: что ни день, развертывала перед нами, словно свиток, разрисованный рукой волшебного мастера, свою нескончаемую красоту. Мы жадно впитывали ее, понимая, что для многих из нас завтра не наступит.
Короткой предлетней ночью, когда усердно заливались курские соловьи, мои друзья-одногодки ушли, натянув на себя плащ-палатки, в долину, повитую пеленой тумана. Они не вернулись из разведки. Они навсегда остались лежать в черной курской земле, обильно политой кровью. На травянистых буграх лесного ручья появилось несколько могильных холмиков. За знакомой строкой «кровавые берега не добром были посеяны: посеяны костьми русских сынов» мне виделись близкие, родные лица.
Летом, когда стала поспевать земляника, неожиданно обнаружилось, что у нас даже есть свободное время. Несколько раз, поочередно сменяясь, мы ходили в дальнюю дубраву, во второй эшелон, смотреть кино. Нам дважды показывали легкомысленную американскую картину. Мы восприняли сюжет как нечто совершенно нереальное. В самых драматических местах смеялись и молчали тогда, когда должен был раздаваться гомерический хохот.
Полевая почта стала поступать постоянно. Многие солдаты завели бурную переписку с тылом. Получали письма от незнакомых девушек с фотокарточками и нежными клятвами. Письма читали вслух, сообща комментируя на ходу. Один раз получили замечание комбата за слишком громкий спор.
Мне из дому прислали перевитую веревкой бандероль. Когда я открыл конверт, то ахнул от радости — передо мной лежало «Слово о полку Игореве». От воинской эпической песни неожиданно повеяло домашним теплом, вспомнились школа и далекие, неизвестно где раскиданные военной грозой друзья по классу. Я сразу представил длинного, в коротких штанишках Алика Митюшина, имевшего привычку несколько щурить глаза: он был близорук. Алик никогда не расставался с книгами. Он превосходно читал по-немецки и по-французски, отлично музицировал и даже сам писал небольшие музыкальные пьесы. Но главной страстью Алика было «Слово о полку Игореве». Алик без конца высмеивал наукообразные переводы «Слова», толмачей, буквалистски воспроизводивших старинные слова, не заботившихся о духе поэмы. Во время прогулок до