Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский

– Сено-солома, – печально согласилась Тата.

Мы вернулись к нашей столовой. Там уже шла раздача денег. Дядя Федя норовил получить дважды.

– У меня долги большие! – кричал он.

Решили ехать на вечернем поезде, а пока устроить общий пир. Купили, чего надо. Вера с Надей за две недели прилично научились готовить. Они сделали нам харчо и жареную телятину с гарниром. Управляющий напоследок раздобрился на телятину. Мы ели, пили, поднимали тосты и чествовали ударников.

Лисоцкий был единственным, кто до этого момента соблюдал сухой закон. Но зато на прощальном банкете он взял свое. Дядя Федя ему подливал, не забывая и себя. Они вскоре стали похожими друг на друга, как близнецы. Оба с красными лицами и еле сидят.

Когда все вино выпили, Лисоцкий захотел сказать речь. Он забыл, что уже говорил вначале.

– Я скажу р-речь! – заявил он. – Я все равно скажу р-речь! Я р-речь сказать хочу!

– Да скажите ее, речь эту! – взмолилась Наташа-бис. – А то забудете.

Лисоцкий встал и сказал:

– Р-речь! Если кто обидится – тут нет таких! Нет! И все… Молодцы!.. Этот Петр Николаевич, мы его знаем. Знаем?!. Я ему говорю, чтобы ни-ни!..

Лисоцкий погрозил мне пальцем.

– Ни-ни! Понятно?

Внезапно его унесло из-за стола в поле. Это он выпрямлялся. Дядя Федя его поймал, и они общими усилиями нашли положение равновесия.

– Ни-ни! – продолжал Лисоцкий. – И что вы думаете? Поди сюда, Петр Николаевич, я тебя поцелую…

– Завтра, завтра, – отмахнулся я. – В городе.

– Хорошо! – согласился Лисоцкий. – Какую женщину увел, подлец!

И Лисоцкий сел.

– Тату? – хором спросили наши девушки.

– Та-ату! – передразнил их Лисоцкий. – Тата ваша… Тьфу!

Пришлось запаковывать Лисоцкого в наматрацник, из которого мы уже вытряхнули сено. Он пошевелился там, а потом уснул. А мы все в прекрасном расположении духа пошли на станцию, волоча на плечах начальника.

Навстречу нам шло совхозное стадо коров. Их гнали домой с пастбища. И нас гнали домой с пастбища.

– Родимые! – закричал Яша коровам. – Это для вас мы старались! Жертвовали своим молодым здоровьем! Кушайте, родимые! Не забывайте амбалов!

Лисоцкий шевельнулся в мешке и сказал оттуда:

– Я хочу речь!

– Тихо, Казимир Анатольевич, – шепнула ему Барабыкина. – Спите спокойно.

– Инна! – прохрипел из мешка Лисоцкий. – Идите ко мне!

– Двоих мы не донесем! – запротестовали амбалы. – Кого-нибудь одного – пожалуйста. Нам не трудно.

От стада коров отделился бык и твердым шагом направился к нам. Очевидно, он хотел произнести ответное слово. Мы дунули по дороге что есть сил. Лисоцкий был очень тяжелый. Слишком много выпил жидкости.

Бык не стал за нами бежать, а элегантно махнул хвостом и пошел к своим коровам.

Мы взяли поезд штурмом, точно махновцы в гражданскую войну. Пассажиры сразу же перешли в соседние вагоны. А мы стали петь песни. Поезд ехал мимо полей. На полях аккуратными домиками стояли наши скирды. Издали они казались совсем крошечными, как пирожные. Было удивительно приятно их наблюдать.

Я сидел у окошка и смотрел на окружающий мир. Я подводил итоги. Я люблю подводить итоги, даже незначительные.

Итоги всегда грустны, сено-солома. Потому что, как бы хорошо тебе ни было, это проходит. Как бы весело ты ни смеялся, на дне всегда остается осадок грусти. Сейчас я допивал этот осадок.

Да, мне не будет больше девятнадцать лет, а будет тридцать. А потом сорок и так далее. Приходится с этим мириться, а мириться не хочется. Здесь, в Соловьевке, я переключился на две недели. Две недели мне было девятнадцать лет. И я был свободен, весел и счастлив, как жаворонок.

Жаворонок, сено-солома! Вот именно.

Эта девочка, эта Тата, как стрекоза, подняла свои радужные крылышки перед моими глазами. И я увидел цветной, переливающийся красками мир, и кровь гоняла у меня по сосудам в два раза быстрее.

Теперь стрекоза опустила крылышки и сидела поодаль с глазами на мокром месте. Мы решили больше не встречаться, сено-солома. Ни к чему это. Потому что я возвратился в свое время, а она осталась там, где была. Ей еще только предстояло выйти замуж, создать семью, родить кого-то там и взрослеть, медленно догоняя меня.

Такие пироги, сено-солома.

Кстати, о соломе. Соломы я в глаза не видел. Сено было, очень много сена. Оно снилось мне даже по ночам, сухое, душистое и мягкое. Сейчас оно проплывало за окошком, сложенное нами в домики. Я всегда знал, что любовь окрыляет. Но не догадывался, что любовь может заставить сложить огромное количество тонн сена в домики.

Это были памятники нашей любви. Недолговечные, как сама любовь. Зимой это сено сжуют коровы, удивляясь, какое оно сладкое. Вероятно, они вспомнят нас. И не только Тату и меня, а всех амбалов, и девушек, и дядю Федю, и Барабыкину, и даже Лисоцкого.

Вот и все, сено-солома…

Сейчас мы возьмем человека, знакомого нам до мелочей, и поместим его в необычные условия. Мы возьмем Петра Николаевича Верлухина, ассистента кафедры «физика твердого тела», русского, беспартийного, тридцати пяти лет, женатого, с двумя детьми, роста среднего – без особых примет человека. Должность ассистента он получил недавно. До этого Петр Николаевич был младшим научным сотрудником.

Куда мы поместим его – об этом и будет речь.

Как и каждому ассистенту, Верлухину полагался летом отпуск на два месяца – в июле и августе. И Петр Николаевич раздумывал, как бы получше им распорядиться.

Его душа просила чего-то нового. Хотелось уже тряхнуть стариной и броситься на поиски приключений куда-нибудь в Приполярный Урал с трехпудовым рюкзаком за плечами, но смущал именно вес рюкзака.

Хотелось смены жизненных впечатлений. Равномерное и однообразное существование Верлухина на кафедре привело к тому, что он перестал ощущать ход жизни. Даже смена времен года стала совершаться не по спирали, а по кругу, и окружающие Петра Николаевича лица словно застыли в некоем неопределенном возрасте – между тридцатью и пятьюдесятью, изученные до мельчайшей родинки, до каждого жеста и возгласа.

Он уже доехал до ассистента. Дальше ехать было практически некуда. Его поезд – поезд с его диссертацией – ушел лет восемь назад по его собственной вине. На нем можно было бы доехать до должности доцента. Теперь же дальнейшая жизнь выглядела ровной дорогой местного значения, без малейшего подъема. Семинары, экзамены, лекции, зачеты… Верлухин плыл по течению, находя в этом известное удовлетворение. Вот только равнодушие, наметившееся в последние годы, несколько смущало его, напоминая о том, что он начинает стариться.

И тут возник Сережа Чурсин.

Он появился в лаборатории в качестве студента. Шеф Петра