Избранное - Николай Иванович Наумов
— Энто русская… Ты нешто не знаешь, што если взять крепостью, то супротив русского вина во всём свете напитка нет?.. — спросил Кузьма Терентьич.
— А-а! Вишь мы чем взяли!.. — удивлённо протянул рабочий. — Ну, и точно, экой водкой, как бабья жёлчь, хоть кого доведёшь, — зе-е-елье!
— А то, может, другого сорта испробуешь, а?.. Есть, пожалуй, и крепче, отведай, может, и по скусу придёт, — произнёс Кузьма Терентьич. — Варсоноф, дай-ко ужо бутылочку «мужичьей слезы»!
— А-ах-ха-х-а-а-!.. Это вину-то такое прозванье, а? Мужичья слеза, а! Слышь, Митрий Егорыч? Ну, это, брат, должно, покрепчай. Мужичья слеза, хе!.. Давай-ко плеснём ужо ваше добро да в наше нутро, не всё его другим через край ковшами хлебать…
Варсонофий, крайне подвижный человек небольшого роста, с миниатюрным лицом, густо усеянным веснушками, и с мутно-серыми и подобострастными глазами, проворно сдёрнув с пирамиды бутылку с жидкостью неопределённого цвета, быстро отбил краем штопора тёмный сургуч, которым была залита пробка, и, раскупорив, подал покупателю.
— Мутна же, брат, наша-то слезница!.. — произнёс покупатель, посмотрев на бутылку к свету. — Ну, да и то сказать надоть, што чистой-то ей и быть не с чего!.. А што ж, молодец, ты б и стаканчиков…
— Один или пару потребуется? — спросил Варсонофий.
— Изотыч!.. — крикнул вместо ответа покупатель, обратившись к вошедшему в магазин рабочему, одетому в красную кумачовую рубаху, поверх которой был накинут смурый азям с расшитыми белью полами. На голове вошедшего была надета поярковая шляпа, из-под которой выбивались чёрные, вьющиеся в кольца волосы. Смуглое, худощавое лицо, обрамлённое небольшой чёрной бородкой, было весьма красиво, и особенною красотою отличались в нём большие чёрные глаза, загоравшиеся каким-то лихорадочным блеском всякий раз, когда он говорил. Улыбка не сходила с полных, красивых губ вошедшего. Иногда она казалась какою-то бесцельною; в другое же время в ней проглядывала глубоко затаённая злость, и что-то мрачное, отталкивающее появлялось в эти минуты на симпатичном лице его.
Услышав своё имя, Изотыч быстро подошёл к рабочему, державшему в руках бутылку с «мужичьими слезами»[22], и, тряхнув головой, причём надетая на ней шляпа слегка колыхнулась, молча взял из рук его бутылку, прочитал надпись на этикете и усмехнулся, выказав два ряда крепких и белых зубов.
— По каким это святцам ты крестишь, Кузьма Терентьич, нашу-то пагубу, а-а? — спросил Изот. — «Мужичьи слёзы»! — смеясь, произнёс он. — Ты возьми-ко меня в кумовья-то; я те почище накрестил бы. А то — мужичьи слёзы! Кому их пить-то ноне, скажи-ко, а? Дворянину пора отошла; другой, поди, сызмальства так хлебнул их, што и теперь ходит как одурелый, да с горя своими опохмеляется, а мужику и покупать незачем: с утра до ночи от своей муки пошатывает, а ты исшо бутылошной хошь подбавить ему. И остаётся только самому себе потреблять их на здоровье, а разве это по коммерции не убыток, а?.. — насмешливо сверкнув глазами, спросил он.
Облокотившись левой рукой на приделанную к прилавку конторку, на которой лежала книга для записывания товара, выходящего в расход, Кузьма Терентьич молча, с добродушной улыбкой на губах выслушал Изотыча.
— А што тебя давно не видно было по нашим местам? Где ноне на фатере-то стоишь? — спросил его Кузьма Терентьич.
— У Поршнякова Матвея.
— Што же меня-то обошёл, а?
— Уж подстать ли вороне вить гнездо в хороме, Кузьма Терентьич… Для нашего брата и овин — палата! — ответил Изот. — Всё ли по добру, по здорову поживаете? — спросил он.
— Живё-ё-ём! — благодушно ответил ему Кузьма Терентьич, подавая руку.
— Эй, Флегонт не из тутошных, угощай слезьми-то! — шутливо крикнул Изот рабочему, купившему бутылку «мужичьих слёз» и громко теперь рассуждавшему в кучке покупателей на другом конце магазина. — Свои-то за лето выплакали, так хоть твоих, Кузьма Терентьич, отведаем; чай, скусны, а? — с иронией спросил он.
При имени «Флегонт не из тутошных» среди рабочих прокатился смех: даже «молодцы», забыв свою вежливость, захохотали, а сам Флегонт, называвшийся в действительности Еремеем Косяковым, шутливо погрозил Изоту рукой, в которой держал бутылку, и, раскачиваясь, подошёл к нему.
— Ну, другому бы я… выдолбил на затылке, из коих местов пришёл, а уж тебе, так и быть, спущу! — фамильярно хлопая Изота по спине, сказал Косяков. — Голова, брат, он у нас, Кузьма; знаешь ли ты, што это за человек, а-а? — спросил он, ставя бутылку на прилавок. — Ду-у-ша, — одно, брат, ему званье… Изот, верный ты человек аль нет, сказывай!
— Язык-то ссохся, а то пошто бы не сказать, какой мы веры…
— Сказал бы, это верно, Кузьма; он сказал бы!.. — убедительно говорил Косяков, точно Кузьма Терентьич сомневался в способности Изота, с лица которого не сходила улыбка, объяснить, какой он веры. — Давай-ко уж посуды-то, ополоснёмся…
— Варсоноф, дай-ко стаканчиков!.. — произнёс Кузьма Терентьич. — Да раскупорь коробочку сардинок для гостей-то! — добавил он, когда Варсоноф бойко стукнул о прилавок донышками гранёных стаканчиков.
Как только Варсоноф подал стаканы, Косяков проворно наполнил их водкой и пригласил Изота промочить ссохшийся язык, пожелав по пути всякого благополучия и Кузьме Терентьичу.
— Горька же, брат, мужичья-то слеза… а-а!.. — произнёс Косяков, опорожнив стакан и с гримасой сплюнув на сторону.
— Как и следует быть… Только девичья пред венцом, сказывают, сладка-то бывает!.. — ответил Кузьма Терентьич, придвигая к ним раскупоренную коробку сардинок, из которой Косяков вынул пальцем рыбку и, показав её Изоту, произнёс: — Вот так рыба, глянь-ко, Изот! Тоже, поди, аглецкая, а? — спросил он у Кузьмы Терентьича.
— Загранишная.
— Ди-и-ивья! У нас, брат, эких-то рыб бабы подолами имают, во-о!.. А коли настоящий невод запустить, так осетра-то пуда в три выхватят, вот так ры-ы-ыба! А то… хе… и на пальце-то не видать, а загранишная… Чай, коробка-то дороже рыбы обходится, — заключил он, проглотив сардинку и облизывая с пальца масло…
В это время двери с шумом распахнулись, и в магазин вошёл Дергач в сопровождении своей многочисленной свиты. Шляпа его, обвитая лентами, была уже сильно помята, новый суконный халат был облит салом и