Избранное - Николай Иванович Наумов
— Ну, уж и всё!..
— Всё!.. Потому — заплачу… И разговор я могу держать теперь, какой на душе моей зудит… Я вот, может, друг ты мой, креплюсь-креплюсь за год-то, чего только на душе-то моей не насаднеет, какой, говорю, мозоли жизть-то не натрёт на ней, — колотя себя кулаком в грудь, с ожесточением говорил Дергач, — креплюсь!.. Потому власти во мне энтой нет в те поры разговаривать-то; а деньги, Микита, сила… это в ину пору, я, братец, тоже сумненьем-то задаюсь: коли бы всякой мужик да богат бы был, а-а… чего бы было?
— Взыграли б?..
— И-и!.. Как бы исшо взыграли-то!.. И у птицы бы, што в поднебесье летает, пух-то пообщипали бы!.. Да-а!.. Мужик… Ты не почитай, што мужик-то дурак, а по себе суди теперича: ведь и ты не вышнего чина человек, и я не прирождённый князь… Все мы, братец, свет-то божий сквозь бычачий пузырь узрели, а ведь тоже помышляем и всякий разговор держать можем, и всё через деньги… Смелость они, милый, придают.
— Чего говорить; без денег человек… и не в цепях бы, кажись, а всё путается; всё равно скован даже и в помышлениях…
— Скован; а раскуй-ко, ободри!..
— Возмечтали б!..
— Аа-ах, ма-а!.. Где вот Степан о-то твой с угощеньем-то запропал? Молодцы, ну-ко сбегай кто-нибудь, понудьте-ко парня-то пошире шагать! — произнёс Дергач, обратившись к свите своей. — Да-а, раскуй-то нашего брата золотым-то молотом… а? — снова произнёс он после минутного раздумья, обратившись к Никите Онуфричу. — Э-эх, Микита, Микита!.. Вот ты даве укорил меня, што всё у меня прахом идёт, што при моём бы уме да талане я бы очень мог усчастливиться… И мог бы, вот бы как мог… Я, брат, фортуну-то не раз за подол имал и то ись как бы мог приголубить её, да душа не лежит…
— К фортуне-то?
— Да-а!.. Вот ты и гляди на меня!.. Иной всю жизнь за ней гонится, как собака за тенью; так она к тому, брат, не льнёт, потому у неё весь бабий норов; а кто вот от неё воротит рыло, так тот ей и люб. А мне на неё плевать, истинно, как перед Богом, говорю тебе! Нешто, ты думаешь, деньги-то счастливят? Дороги они мне, а-а? Тьфу! — сплюнув, произнёс он и отвернулся. — На, вот, гляди на них, — говорил он, — достав из кармана плисовых шароваров толстый пук скомканных ассигнаций и показав их ему. — Ну, землю бы я купил, лошадей, дом бы выклал, хозяйство установил бы, бабой бы обзавёлся, а дале-то чего ж бы было? Нешто, ты думаешь, усидел бы я на месте, а? Ни в жизть! Назавтра же всё бы опаскудело мне, верь! Во-оля, мне, милый, дорога, во-о-олюшка, и нет, то ись, милей её красоты на свете!.. Да где ж это твой Стёпка-то с угощеньем запропал? — крикнул он.
— Пёс его знает, где его там уколачивает! — произнёс засуетившийся Никита Онуфрич, на которого показанный ему пук ассигнаций произвёл, по-видимому, сильное впечатление. Выскочив из-за прилавка, он выбежал на панель и, приставив к глазам ладонь руки, торопливо посматривал по сторонам. — Ч-чёрт, право чёрт! — сердито рычал он когда, немного погодя, Степан, держа в шапке бутылки, вбежал, запыхавшись, в лавку. — По-о смерть только посылать тебя, — ворчал на него Никита Онуфрич. — Я те вот, лешему, вколочу гвоздей в сапоги-то, так будешь напредки пошевеливаться.
— Не протолкаться, ей-богу, столько народу набилось! — оправдывался Степан, проворно раскупоривая бутылку и смаху обтирая рукавом крупные капли пота с лица.
— Ну-ка, Василь Петрович, пригубь! — пригласил Никита Онуфрич, поднося Дергачу объёмистый гранёный стакан с ромом.
Дергач молча принял из рук его стакан и, пристально посмотрев на налитую в нём жидкость тёмно-красного цвета, сильно распространявшую запах клопов, покачал головой.
— Отрава энто питьё, Никита; одним только и берёт — лютостью! — произнёс он. — Ты уж и молодцов-то моих почествуй, — обнеси.
— Беленьким, разе…
— Ни-ни, ромом. Все мы, братец, люди, все человеки, помни. Вознагражу, а молодцов моих не обидь..
— Эх, милый, да разе я в обиду? Ведь если я теперича тебя чествую, так ведь я знаю — кого я чествую. Ведь ты умный; понимаешь, што чего стоит, а они-то што?
— Люди; и у них, братец, понятие есть!
— Все мы люди, — точно, и все по одному покрою, да не из одной матерьи, друг; овый из холста, овый из ситца, а овый из шелков соткан; поэтому, друг, каждому и цена своя. Кушай-ка во здравие!
Дергач перекрестился и медленно без отдышки опорожнив стакан, крякнул и произнёс: «Ну и пали-и-ит!».
— Плесни-ко ещё шаечку на каменку-то, хе-хе! — смеясь, говорил Никита Онуфрич, наливая второй стакан, который Дергач опорожнял уже смаху и, выкатив свои большие серые глаза, с минуту бессознательно смотрел на Никиту Онуфрича.
— И огнь же питьё, а-а-а! — произнёс наконец он. — Уж я, брат, лют, а энта стихия никак исшо лютее будет! — говорил он, прожёвывая откушенную им половину лимона.
— Нешто ты лют? — спросил его Никита Онуфрич, передав одну бутылку и небольшую рюмку спутникам Дергача и оделив каждого из них по прянику.
— У-у, зверь!
— Гляди ж, а мне всё казалось, што ты добрый.
— Я-то? Э-э, лютости энтой во мне, Никита, а-а-ах…
— По-олно; с чего б?
Захлёбываюсь ею, как бешеная собака пеной, верь! Не таюсь. Времем я тих, не таю, ну, энто, милый, тоже забава! Я ведь умный!
— Чего умней!
— И ехидства энтого во мне — боже ты, господи! Ты думаешь, я так вот ни за што, ни про што и мыкаюсь по белу свету? О-о!.. Хе… я всё, брат, выглядываю, во всё проникаю, я… я… дойду до точки.
— О-о? До какой же?
— Энта точка, друг, н-ну! Кто её сковырнёт, тому в царство небесное дорога широ-о-окая, будет, да-а! Васька Дергач… Хе… и имечко-то ведь подобрали, хе, хе…
— Окрестил-то тебя кто этим-то именем, скажи-ко?
— Ишь, вот в метрику-то не пишут, кто