Избранное - Николай Иванович Наумов

— А тем какая же выгода?　

— Э-э, им-то от этого, сударь, прямая выгода. Коли рабочий-то только вышел с приисков да тут же и пропился, так им и лучше того не требуется. Коли бы он заробленные деньги свои в цельности до дому унёс, приспособил бы их на оправу хозяйства, так они бы его и крупчатым кренделем вдругорядь-то на прииски не заманили, сударь: порядки-то там ведь не сладкие, только горькая нужда одна гонит мужика-то на энту золотую каторгу, а коли он вот тут-то пропьётся до последней нитки, так он сам к ним сызнова на работу придёт и закабалится на какие хошь контрахты, а им это и надо… Э-эх, много, сударь, через ихнее-то золото мужичьих слёзок течёт, оттого оно, знать, и блестит так ярко, што не простой водицей промыто, — добавил он, усмехнувшись и покачав головой. — Да уж про них, сударь, энтих золотоискателей, и говорить нечего. Бог с ними! Мужик для них разве человек, разе они понимают, што в нём такая же душа, как и в них? Они скотину свою, сударь, более ценят и дорожат ею, чем рабочим. У иного из них скотина-то в большей холе живёт, слаще ест и пьёт, чем ихний рабочий; знаем мы тоже, были на приисках-то!.. Ну, да одно уж скажу: они купцы, у них совесть-то сквозная, только будто золотом обёрнутая. А што вот наш-то брат, мужик, эдак-то с рабочим обороты ведёт, уж тут, сударь, грех потакнуть, гре-е-ех! Уж это, кабы моя власть да воля была, сократил бы я их. Ну, да выше росту не прыгнешь, выше головы волосы не растут, — с горечью в голосе заключил он. — Чего мне теперича будет по ихней-то челобитной, судить станут меня, што ль?.. — с иронией спросил он.　

— Не бойся, Флегонт Дмитрич, обойдётся дело, — успокоил я его.　

— О-о-о?.. А они-то грозили меня тогда в острог запереть, особливо Кузьма-то Терентьич, хозяин-то ваш, очень даже из сердцов выходил в те поры, распинался за обчество!..　

— Разве и он принимал участие в этом деле?..　

— Он-то и главный заводчик всему делу!.. Си-и-ла он!.. По его-то слову, как по дудочке, все и пляшут здесь. Ну, да и в губернии-то за него ходаталев много найдётся, ведь иные и золотоискатели-то, сударь, по его ниточке ходят!..　

— Объясни, как это по его ниточке ходят?..　

— В долгу, стало быть, у него на большую половину сидят. Вы не взирайте, сударь, што он мужик, капиталу-то у него — о-о-о! Город купит, коли захочет, не сумняйтесь.　

— И всё это таким путём нажито, как ты рассказывал?　

— Много у них было путей-то, сударь, всего-то и в неделю время не обскажешь. Мно-о-ого! — повторил он. — Отец-то его, покойная головушка, Терентий Савич, поколь не объявилось золото по здешним местам, в бо-ольшой бедности жил, не раз за подушную подать его и дирали, и в контрахтную работу отдавали, сударь, а помер-то ведь с какими тыщами. Храм Божий воздвиг, единственно, почесть, на свой достаток, две медали носил, усчастливился до всякого почёту, а на душе его немало грехов лежало, если порассказать-то всё, как он до фортуны своей доходил. Когда ведь золото-то объявилось, сударь, так народ-то валом повалил на прииски, всякого льстил прибыльный заработок, с порядками-то ихними не ознакомились тогда ещё, ну, и шли!.. У иного крестьянина ведь какое хозяйство-то было, век бы в довольстве прожил; польстился наживой, пошёл, а с ним и всё пошло прахом. От энтих приисков, сударь, не одна тыща нашего брата, мужика, по миру пошла, разор от них народу, а не польза. Другой бы мужик, гляди, приспособился бы к хозяйству и жил бы,　если не лучше других, то и не хуже бы, а теперь он идёт на прииски, хозяйство-то бросает, жена-то с робятками мается по миру, дом и всё у него рушится, да и он-то не воскреснет! С начётами да перечётами на приисках коли и получит какие деньги за работу на руки, вырвется сюда, да тут их и положит в распахнутые карманы, а домой-то придёт с нищей сумой, вот и встречай жена радетеля о хозяйстве, его же обуй, одень да и прокорми зиму, вот какие порядки от приисков-то в народе идут, сударь.　

— А как же нажился отец-то Кузьмы Терентьича? — спросил я, прервав его.　

— А как нажился, сударь? В первый-то год по открытии приисков народ-то вывалил с них, известно, с деньгами, вырвался из энтой каторги-то и захотел загулу, а разгуляться-то было негде, на месте-то энтом стоял один починок всего о семь-восьми дворах, — какой тут загул, коли и кабака не было, да и обогреться, и передыхнуть-то негде? Терентий-то и смекни, што струна выпадает, што была бы лапа, а загребать есть чего. Перебейся как-никак, да и открой кабак. Ходила в народе молва тогда, што ему и денег-то на кабак золотоискатель какой-то дал, с тем, штобы он спаивал народ, штоб им, значит, легче было снова рабочих-то в контрахт залучить. Ну, как открыл он кабак-то, тут уж и повали-ило ему, и полило-о-ось вино из посудин, а деньги в сундук. В первую же зиму он и дом вырубил новый, просторный — сгорел он, рабочие же, оказывается, и спалили; теперь на эфтом месте уж лавки стоят, и на-а тебе, из дому-то постоялый двор снарядил, и пошло тут у него народу всякое удовольство: и девок на их прохладу держал, и мангазей с товарами снарядил, да один Господь только ведает, чего тут не было! Два раза, сударь, покойник-то под ножом был уж, как только Господь оборонил его, диво! А рубец на лбу так и проносил всю жисть, — топором, сказывают, махнули его, да увернулся, только краем кожу до кости просекло: не час, знать, был! Ну, и от него, как поговаривали старики, не одна головушка допрежь время в землю ушла, — всего бывало, денежки-то тоже недаром доставались ему! Увидал как народ-то, што Терентий своим заводом фортуну приманил к себе, повали-ил сюда на жительство, да теперича из посёлка-то вон какое село выровнялось, с иным городом поспорит! Где наперво-то один Терентий хозяйствовал, а теперь уж их десятками считать приводится. Ведь тут