Избранное - Николай Иванович Наумов

— Кто же это к вам за выручкой-то идёт?　

— Да все, почесть: и крестьяне из суседских сёл и деревень, да подчас и городское купечество, и господа чиновники, и золотоприискатели в ножки нам кланяются: снабди капиталом.　

— И снабжаете?　

— Што же поделаешь, коли человек убивается пред тобой, стоит иной раз да плачет, готов тебе, мужику, в ноги поклониться!.. Ну, и сжалишься, дашь! Разве только иной раз зло заберёт, так вымолвишь: «Пошто, мол, это мы на твоём языке подлецы и воры, а ты честный человек да в ноги нам кланяешься, ссуды просишь, а-а? Это у подлеца-то?.. Если, мол, у меня деньги краденые, так пошто же это ты-то, честный человек, свои-то руки об них пачкать хочешь, а? Я бы, мол, на твоём месте, по честности своей, не коснулся бы до них».　

— Ну, что же они говорят на это?　

— Хе, хе, што говорят! Да коли честному человеку, сударь, деньги надо, так подлец-то ему хошь в глаза плюнь, он и тут слова не вымолвит, только ссуди его, выручи, будь ему отец-благодетель! Э-эх, сударь, насмотрелся я на честных-то! — усмехнувшись, произнёс Кузьма Терентьич и с презрением махнул рукой. — Он потоль и честен, коль ему украсть негде, так все вот эти честные-то люди, што завсегда об деньгах скучают, где бы только промыслить их, и ругают нашего брата вором и подлецом, а посидели бы они на на нашем месте, так хуже бы нас в тысячу крат были, как перед Богом говорю вам.　

— Не лестного же вы мнения о честных людях, Кузьма Терентьич, — заметил я.　

— Злобу питаю к ним, истинно скажу вам, сударь.　

— За что?　

— За самую энту ихнюю честность!　

— Разве она вам глаза колет?　

— В моих глазах, сударь, столько брёвен сидит, што уж не токма сучку, а игле-то места не найдётся в них, поистине скажу вам, таиться не буду, не к чему! Я теперича такое размышление имею о себе: я вор, грабитель — одно мне звание, ну, и　пущай будет так, и не я один теперича, а всё наше опчество воры и грабители; так уж, коли мы этакие худые люди выродились, так пущай весь честной люд и забудет об нас, презрит нас, забудет, в каком месте и дорога-то к нам идёт! Не-е-ет, отбою ведь нам от честных-то людей нет, сударь, о-о-отбою нет… Так какие же опосля этого они честные люди, коли к знакомому подлецу за всякой нуждой бегут… За глаза, по-ихнему, хуже меня человека нет, а в глаза мне таких сластей насказывают, што слюны текут, слушая их. Вот за энту-то неправду во всём я и злобствую на них. А уж коли ты честный человек, а я подлец, так ты и презри меня, ругай и за глаза, и в глаза; у тебя и чёрствая корка, да честным путём добыта, а у меня и сдобный пирог, да краденый, так уж ты на мой-то каравай рот-то не разевай, а плюй на него, попирай его ногами, тогда и я, может, совесть восчувствую и позавидую твоей скудной корке. А теперича оно так выходит, што я, может, для того ворую и граблю, штобы только над честным человеком издеваться, да за всякое время его же из беды выручать, — для того и сдобный пирог ем, штобы он с голоду-то зубы на него скалил да завидовал мне… хе… хе-е… Очень это тяжело, сударь, как порассудишь…　

— Отчего же собственно тяжело-то вам?..　

— От людской-то неправды, от зависти-то энтой да от ругани, а как посмотришь, говорю, поприщурившись, на людей-то, так честные-то мы самые и есть, потому никого не ругаем, никому не завидуем, ни на кого не клевещем… Знаем все свои грехи и не скрываем их, и пущай их судит Господь Бог, а не люди, — произнёс он, вздохнув и посмотрев в передний угол, где висела огромная икона Божией матери в золотой ризе и в богатом вызолоченном киоте. — А поистине скажу, ваша милость, как кто ни думай, а мы истинные благодетели для приисковых рабочих, потому и жизнь их охраняем, и охраняем их от смертного греха.　

Голос Кузьмы Терентьича снова зазвучал при этом сознанием высоких христианских добродетелей и подвигов, принимаемых на себя с таким самоотвержением для спасения заблудших и погрязших в пороках оголтелых рабочих.　

Поездка моя в Т…ь последовала по поручению произвести официальное удостоверение по жалобе крестьян т…го сельского общества на злоупотребления волостного головы Клокачёва. В прошении, поданном крестьянами, в числе разных незначительных оговоров говорилось, между прочим, о насильственных денежных поборах, производимых с них Клокачёвым под предлогом взимания податей, превышавших по их расчёту существовавший оклад, о притязательных действиях его к лицам, содержащим питейные дома, и к сельскому старосте, которого Клокачёв, превысив власть, самовольно устранил от его обязанностей без объяснения причин. В прошение были включены «похвальные» слова Клокачёва, произнесённые им, говоря языком составителя просьбы, в неистовом азарте и с пеной у рта, при всём т…ском сельском обществе, что «он-де, Клокачёв, жив не будет, коли не разорит их всех и не пустит по миру, в поучение всем крестьянам, кои вздумают противиться власти волостного головы!». Прошение это, подписанное более чем сотней домохозяев, взывало к заступничеству властей за угнетаемое общество крестьян несправедливых и корыстных притеснений головы, питающего злобу к ним за то, что при выборе его в головы они не подавали за него голоса, как за человека, который ещё с юности неоднократно был замечен в воровстве, и избежал законного преследования только по неимению улик. Самый выбор Клокачёва в головы, как говорилось в просьбе, произведён был незаконно, за него не было подано голоса ни одним крестьянином, пользующимся уважением, а выбран он был исключительно злонамеренными людьми, которые в видах потворства Клокачёва к их преступным действиям выкрикивали его, как говорилось в прошении, «нахрапом»!　

Волостного голову Клокачёва я знал как человека честного, пользовавшегося большим уважением и доверием среди крестьян. В течение трёхлетней службы его ни разу не слышал даже незначительной жалобы на его действия. Человек он был грамотный, что редко встречается в Сибири, трезвый, обладавший ясным практическим умом, который при всей своей видимой