Конвой - Торстен Юнссон

— Надели жилеты, будто это военный трофей и они заберут его домой в Москву.

— Некрасиво так говорить, — заметил Банана Джо. — Не забывайте, это наши союзники.

— И наши тоже. Не забывайте. Могу пояснить.

— Это лишнее. Похоже, единственный, у кого нет жилета, — наш мистер Смит.

— Да плевал я на него, — сказал техасец.

— Со всей очевидностью, — ответил Банан Джо. — А вот мисс МакЛоклин носит свой спасательный жилет крайне грациозно. И вы тоже могли бы. Впечатление было бы совершенно особенное.

— Listen, buddy[10], — начал Техас, — если я чего и не переношу…

— Так это болтливых людей, которые болтают о вас, — закончил Банана Джо. Он посмотрел юноше в глаза — черные, непроницаемые, не совсем по-западному внимательные, и улыбнулся ему. — Погода скоро улучшится, — сказал он. — После десяти туман рассеивается.

— Откуда вы знаете? — спросил Техас.

— Принимал участие во фрахтовании этого корабля английским правительством, — ответил Банана. — Давно знаю капитана. Кроме того, человек я весьма опытный.

— Так туман — это же хорошо, нет? — спросила МакЛоклин. — Я имею в виду, от подводных лодок?

— Единственное, что хорошо от подводных лодок, — это глубинные бомбы, — ответил Банана Джо. — Но не думайте о них, если получится. Думайте про Америку, куда плывете.

— Надолго туда? — спросил поляк.

— Не знаю: зависит от редакции. С их стороны очень мило послать меня, потому что я не знаю, смогу ли я что-то делать. Вы ведь какое-то время жили в Англии?

— Довольно долго, пару месяцев.

— Тогда вы знаете, как нам не хватает бумаги. Я пишу обзоры и статьи, и не так много собственно новостей: для того, что я делаю, места у нас нет. Я не особенно переживаю по этому поводу.

— Вы бывали там раньше?

— Никогда, мне страшно любопытно. Все любопытно. А еще я четыре года не видела никакой одежды. Позвольте спросить, — продолжила она, — а что у вас за акцент?

— Польский, — ответил он. — Я перебрался в Швецию зимой на моторной лодке. Потом долетел до Шотландии на «Моските», но это такой же секрет, как и то, откуда отошел наш конвой.

— Вы, должно быть, важная персона, — заметила она.

— Едва ли даже для себя самого. Пожалуй, я искренне так считаю.

— Как там, в Польше? — спросила она.

— Вы же журналист, — ответил он. — Вы не хуже меня знаете, как.

— Мистер Боровский не хочет говорить про Польшу, — вставил Банана Джо. — Мистер Смит с удовольствием поговорит про Техас. Джентльмены очень разные, это очевидно.

— Возможно, это глупые вопросы, — сказала МакЛоклин. — Не злитесь на меня. Надолго собираетесь в Америку?

— Есть работа, которую мне нужно выполнить. Потом — не знаю. У меня есть друзья, земляки, которые устроились в Америке и собираются остаться. Посмотрим, понравится ли мне.

— Я, естественно, вернусь домой, — сказала девушка.

— В этом я не сомневаюсь.

— У вас разве не так же?

— Если бы я знал, что мне есть к чему возвращаться, я бы ответил, как у меня.

— Почему вы не останетесь в Америке? — спросил Смит и посмотрел на девушку темными, сливающимися с радужкой зрачками. — There’s no other place like San Anton, Texas[11].

— Правда? — спросила та и снова повернулась к поляку: — Я бываю бестактна, но в каком-то смысле мне кажется, что это нестрашно.

— Это не вполне безобидно.

— В некотором смысле я же, наверное, могу списать это на профессию?

— Я тоже много чего могу списать на то и на другое.

— Я понимаю, — сказала она. — Мы можем порассуждать об этом как-нибудь потом, если захотите.

— Едва ли, — ответил он и наклонился за синим спасательным жилетом. — Вы готовы?

Они покинули своих товарищей по столу и направились к лестнице. Оба продели левую реку через жилет: тот болтался у него на запястье у кармана брюк, а она уперлась рукой в бедро через отглаженную клетчатую юбку. На ней были грубые шерстяные чулки, ноги немного кривоваты, но икры округлые и нежные, и швы аккуратно указывали наверх. Выше она очень прямо держала спину, и жакет вваливался в глубокую ложбинку между лопатками. Черные волосы были стянуты в тугой узел на затылке.

На лестнице она оступилась, пришлось схватиться за перила; потом обернулась к нему и улыбнулась, и ее улыбка напомнила поляку о ком-то, но он не помнил, о ком.

Наверху, в салоне, работало радио. Голос доносился издалека, отлетал прочь и с силой возвращался, как будто принесенный ветром. Он рассказывал о больших победах русских и о многочисленных уничтоженных немецких танках, где-то там, посреди равнин, но на каждой цифре так дребезжали помехи, что было так же тяжело составить себе точное представление о военном положении, как на самóм поле боя.

Синие форменные спины и гражданские шерстяные кофты стояли большим кругом, а на периферии находился сотрудник русской дипмиссии. Кофта на нем была серой. Когда передача закончилась, он обернулся и сияюще улыбнулся поляку, показав крупные широкие зубы, и сказал:

— Гуд. Ю нот синк соу йес? Вэри гуд. Вэри гуд фор филинг оф рашн пипл[12]. Йес?

— Да, новости отличные, — ответил поляк. — I feel very happy about it. Не сомневайтесь, — добавил он.

— I not did mean so[13], — ответил русский и улыбнулся.

Они проследовали к одному из обитых чинцем диванов и сели. МакЛоклин стояла невдалеке, окруженная синими кителями, и давала интервью. Теперь поляк понял, кого напоминала ее улыбка: Барбару Стэнвик, играющую девушек с легкомысленным характером.

— Подумали про наш разговор вчера? — спросил русский. — На палубе. Капитал в Америке и народный капитал в России. Агри, йес?

— Со вчерашнего дня я еще не успел об этом как следует подумать, — сказал поляк, — но раньше я размышлял над этим вопросом, и пока еще не изменил мнение — по крайней мере, пока. Сейчас пока нет.

— Как? Не понимаю?

— Я не изменил мнение, — повторил поляк.

Русский серьезно кивнул и сказал:

— Поговорим вечером, подольше.

— Поговорим, времени у нас предостаточно.

Напротив них сидела жена русского со своим вязанием. Их крепко сбитая светловолосая дочь листала старый номер «Лайфа». Время от вре-мени она поднимала глаза и смотрела вдаль, и тогда казалось, как будто она обращалась внутрь, к своему безупречному широкобедрому здоровью, и проверяла, удовлетворительно ли протекают процессы пубертатного брожения: тихое побулькивание, и через несколько месяцев она будет готова к материнству.

Русский поймал взгляд жены, широко и тепло улыбнулся ей, а потом сказал:

— Она вяжет. Постоянно вяжет. Едем из Лондона в Уэльс на поезде — она вяжет. Плывем из Уэльса в Канаду на корабле — она вяжет. Едем в amerikanskij Sanfranzisko на поезде —