Конвой - Торстен Юнссон
Я сел за стол и снял с большого пальца повязку. Днем там появилась сантиметровая ссадина, когда я ходил в сосновый бор вверх по склону наломать сухих веток, чтобы развести огонь и пожарить кусок меч-рыбы, который привез Эдди; ее вкуснее всего жарить на открытом огне, а снаружи во дворе есть маленький очаг из обожженных дочерна камней. Палец выглядел очень неплохо, хотя в нем еще немного дергало. Я нажал на ранку так, чтобы стало больно, и почувствовал глубокое удовлетворение от этой полученной естественным путем неопасной, незначительной, маленькой, плевой ранки.
Сегодня вечером я немного попишу, подумал я, буду сидеть и слушать цикад и прибой и писать что-нибудь, и рано встану утром. Перед тем, как заснуть, я буду вдыхать мирный запах соленой воды в спальне и чувствовать себя дома в этой чужой стране, которая на верном пути к тому, чтобы стать моей, а утром рано проснусь и большую часть дня пролежу на пляже. Еще я немного попишу, а так как море прямо передо мной и я сижу и смотрю на него, то я знаю, о чем пойдет речь. Я буду писать о людях, с которыми провел некоторое время и которых помню, и как все было. Одним из них буду я сам, но наверняка не заставит себя ждать момент, когда тот, кто является мной, встанет посреди изображения и уставится в объектив и начнет вести себя так, как ведут себя не вполне зрелые люди, когда поблизости камера. Это неизбежно.
Но это будет завтра, а сейчас я немного напишу об этом вечере.
Так что я уселся у окна, взял красный карандаш и написал:
Сетчатая дверь на разболтанном крючке осторожно стучит о косяк, когда поднимается ночной ветер. Дверь слева от меня, а свет стоящей передо мной керосиновой лампы отражается в окне. Комната наполнена коричневатой тишиной, а снаружи стрекочут цикады. В окне я вижу и свое отражение
1
Устройство несложное: маленький плоский ковш из дерева тащится за каждым судном в конвое, примерно в сотне метров от кормы. Корабли движутся колоннами, по шесть в каждой, и когда ложится туман, окружая их гулким одиночеством, связь с ближайшим судном поддерживают при помощи этого маленького деревянного ковша. Спереди у него отверстие и, волочась по морю, он набирает воду: давление выбрасывает воду через дырку сверху, так что когда он плывет сбоку от судна, болтаясь на своей исчезающей впереди в тумане веревке, видна маленькая белая бьющая вверх струя высотой в несколько десятков сантиметров на скорости в девять узлов. У судов с нечетными номерами в колонне такой фонтанчик-указатель по левому борту, около командного мостика, а у судов с четными — по правому, и, словно белая собака-поводырь, он следует со слепцом через пустоту.
В тумане первое судно в колонне самое одинокое. Когда в конвое много колонн, они идут через Атлантику широким прямым фронтом, длинной стороной узкого прямоугольника. Слышно лишь шум расходящейся от носа волны и грохот цепи, внезапно увеличенный и отраженный стеной тумана. Где-то далеко впереди могут быть корветы, прокладывающие путь. Где-то далеко впереди с тем же успехом могут быть подводные лодки, которым удалось прорвать кольцо обороны, если в этот раз какое-то кольцо обороны есть.
Когда туман задерживается надолго, совершенно естественно, что люди на борту судна привязываются к этой указующей путеводной струе, следующей за ним. Днем это единственное, что они видят, кроме волны, вырывающейся белым краем из-под носа и наискосок исчезающей в белизне тумана. Однажды ночью, когда море фосфоресцирует и затемненный конвой продвигается через мокрую лязгающую пустоту, которая больше, чем казалась, у борта судна бьет маленький, светящийся зеленым фонтанчик, ничуть не обескураженный всем остальным поблизости, хотя в существовании этого и тяжело быть уверенным. Люди на борту к нему привязаны, и в тумане он всегда на посту, кроме тех случаев, когда конвой неподвижен и заглушил машины, убеждая замеченную свору подлодок: конвой — не более чем видения тумана, вызванные совестью утопителей, и убить их так же невозможно, как призраков, которых хотел прогнать Макбет. И тогда, когда людям на борту больше всего пригодился бы этот луч надежды, ковш лежит, поплескивая у кромки воды, столь же бессмысленный, как брошенный у сарая на берегу старый поплавок.
Впервые пассажиры на борту «Барамы» увидели устройство в действии утром на второй день после того, как конвой покинул Ирландское море и взял курс, которым предстояло идти много суток. Первым увидевшим устройство был мистер Иосиф Эзра, рано просыпавшийся по утрам. Для коек на корабле он был слишком широк и проснулся в четыре утра от того, что тело утомилось таким неудобством. Тогда он встал, оделся и со спасательным жилетом в руке прошел через медленно и не без уютности покачивавшийся коридор в салон. В это время в салоне обитали лишь сменявшие друг друга каждые два часа дежурные из гражданских пассажиров, задачей которых было проследить, чтобы их спутники на борту проснулись вовремя, если звонок громкого боя поднимет тревогу. В салоне горела только пара ламп, и дежурные обыкновенно в полудреме сидели в кресле в углу.
Эзра улегся на один из обитых чинцем[2] диванов, стоявших в центре помещения. Одет он был в теплый красно-коричневый костюм, которым воспользовался лишь раз — во время путешествия в Канаду два года назад, — с тех пор, как осенью 1939-го покинул свою банановую плантацию и отправился с Ямайки в Англию, чтобы выполнять обязанности эксперта по тропическим фруктам — должность ныне излишняя, так как импорт таковых пришлось прекратить полностью; имелся у него и пуловер такого же цвета. Теперь, выделяясь на фоне светлой обивки, контуры его фигуры приобрели почти такую же симметричность, как выгнутая спинка дивана. Со лба линия узловатым каскадом