Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
— Почему ты не бросишь это дело? — спросила она. — Неужели деньги такие хорошие?
— Нет. Я хороший.
— Ясно.
— У меня ничего не получается хорошо. Но зато я умею подобраться поближе и сделать кадр. Я не лучший фотограф. Но я всегда оказываюсь в нужном месте. И неважно, на чьей стороне.
Ты таскал Джаки пьяную, доставал ее из такси. Ты защищал ее от разных сомнительных типов. Она вносила за тебя арендную плату, когда ты был в командировке. Врала ДД, когда тебе случалось засидеться за картами.
Она водила тебя в клубы третьего района Коломбо, в салоны четвертого района, в казино пятого района, на вечеринки в седьмой район. В такие места, что Сена охотно заплатил бы, лишь бы взглянуть на них одним глазком. Ты закидывался колесами, которые она покупала по рецепту и запивала джином. Ты с удовольствием помогал ей разобраться в рабочих драмах, проблемах с родственниками (притом что сам никогда не работал в офисе и не был знаком ни с одним своим дядей).
Ты даже не обиделся, когда она предложила тебе сходить к ее психиатру — это он снабжал ее транквилизаторами — и рассказать ему о твоих кошмарах.
— Каких кошмарах?
— Тех, которые тебе снятся каждую ночь.
— Я вообще не вижу снов, — заявил ты.
— Да уж, снами это не назовешь.
— А ты откуда про них узнала? Ты что, заходила ко мне в комнату?
Тебе не нравилось, что она к тебе прикасается. Сначала она брала тебя за руку, потом массировала тебе плечи, а однажды вечером положила руку тебе на бедро, запустила пальцы в волосы: у тебя было такое чувство, будто тебя щекочет клоун. Когда она прижалась губами к твоим губам, ты вздрогнул и захихикал. Потом вам обоим было неловко.
— Я так понимаю, колла — это ты, — говорит она мальчишке.
Он кивает, разжимает пальцы, как ребенок, который учится считать.
— Ты голодный? Будешь малу паан?
Он кивает.
Она достает из бордовой сумочки две булки с рыбой; Джаки всегда приносит домой то, что не съела на работе.
— Возьми. Поешь. Не бойся, я твой друг.
Мальчишка-воробей, не сводя с нее глаз, вгрызается в булку.
— Завтра пойдем?
Он кивает, щеки в крошках.
— Утром?
Он кивает, пожирая угощение, улыбается слабо.
— Ты придешь сюда?
Он указывает культею на слова «станция Котахена», которые несколько часов назад сам же и написал на открытке. Джаки кивает, входит в старенький лифт.
Она никогда с тобой не спорила, никогда не устраивала сцен, в отличие от ДД, не закатывала истерик. Говорила «о'кей» и умолкала. Но глаза ее стекленели, она улыбалась криво, и ты понимал, что Джаки бесится.
Она говорила «о'кей», когда ты сказал ей, что не встретишься с ее родителями, когда ты сказал ей, что ходил без нее в ночной клуб «Синий слон», когда ты сказал ей, что переезжаешь в другую комнату. В комнату, куда она сейчас входит, где роется в шкафу. Джаки видит обрамленные рентгеновские снимки, ряд рубашек и курток, цепочки с цианидом.
Рубашки и куртки осенних оттенков, ты выбирал их специально, чтобы в джунглях они были незаметны, а в городе бросались в глаза. Рентгеновские снимки твоего рта и груди были сделаны после аварии, в ней участвовал ты и господин постарше: не зря говорят, что делать минет водителю во время движения опасно и неразумно. Ты пытался превратить эти снимки в арт-проект, но потом забросил его. А пузырьки с цианидом ты нашел на трупах бойцов ТОТИ, которые фотографировал в Килиноччи по заданию военных.
Джаки видит плюшевого мишку, твой папа привез его из Коломбо — и еще венерическую болезнь, она стала его прощальным подарком амме. Болезнь называлась отчаяние. Твой дада умер в больнице в Миссури, а ты застрял в аэропорту Ла-Гуардия по пути к его одру. Он попрощался с тобой по телефону и напутствовал мудрым словом:
— Амму не обвиняй. Она хорошая женщина. Просто мы не подходим друг другу. Не стоит заводить отношения с тем, кто не смеется твоим шуткам. Зачем ты прилетел? Ты не ответил ни на одно из моих писем.
Он сказал, что писал тебе на каждый твой день рождения, просил прощения, давал советы. И не верил, что ты в глаза не видал его писем.
— А если твои шутки несмешные? — спросил ты.
— Ты по-прежнему занимаешься фотографией? — спросил он.
— Я фотографирую войну.
— Я думал, ты учишься в магистратуре по деловому администрированию.
— Это было десять лет назад.
— До чего бессмысленная война. Теперь вот тамилы хотят половину острова. Не понимаю, зачем ты тратишь на это время.
— Тебе лучше?
— Я умираю. Вот тебе мой совет. Делай все, что захочешь, черт побери, потому что мы все умрем.
— А что делал ты?
Ты сидел в заграничном аэропорту, плавился от жары, слушал последние слова человека, которого винил во всем. Нет, дада. Не в этот раз. Ты сжимаешь трубку и кидаешь в таксофон еще три четвертака, представляя, что это игральный автомат в «Пегасе».
— Что?
Ты дернул и отпустил рычаг.
— Твое поколение просрало страну. А ты сбежал.
— Ты читаешь мне мораль из-за того, что я ушел?
В трубке ахают, и ты, помолчав, произносишь фразы, которые еще подростком сочинял у себя в комнате:
— Ты ничего не сделал. И уже не сделаешь. Мои же фотографии переживут нас всех. Единственное, что ты в жизни сделал хорошего, — это я.
Добравшись наконец до Миссури, ты узнал, что во время вашего разговора у отца остановилось сердце, и твоя тетя Далрин сказала: чтобы духу твоего не было на похоронах. Две твои сводные сестры не открыли тебе дверь. Ни Дженни, ни Трейси Кабалана не ответили на твои звонки.
* * *
Джаки берет в руки медведя, находит под ним твою записную книжку и говорит «о'кей». Ты купил эту записную книжку в книжной лавке «КВГ», она старее всех прочих книжек на твоей полке. Джаки хмуро читает незнакомые имена, замечает знакомые символы — даму пик и номер комнаты в отеле «Лео».
«О'кей», — повторяет она и уносит блокнот к себе. Выходя, видит красную бандану, та висит на крючке на двери. Бандана вся в пятнах, и, если бы Джаки тебя слышала, ты рассказал бы ей, какие из пятен