Конвой - Торстен Юнссон

— Теперь видишь, каково это, сидеть взаперти и ждать. Когда ты один, и стена врагов отделяет тебя от твоих друзей — если друзья у тебя есть. Пусть сердце так не колотится: скоро это войдет в привычку. Посмотри на меня, я в этом мастер. Ты еще замерзнешь, дружок.

Боровский оборачивается и смотрит на нее. Ее глаза сидят глубоко и близко, как отверстия в электрической розетке. Она говорит:

— Нужно немного стянуться, чтобы стать тяжелее и тверже. Подойди поближе, смотри, какая я тяжелая и замечательно угловатая.

Боровский нерешительно приближается. Дама в черном говорит:

— Не беспокойся насчет запаха, это просто камамбер. Подойди и потрогай где хочешь, дружок.

Она стоит, уставившись на него, и глубоко в розетке летят синие искры. Боровский медленно бредет к ней через водоросли — соленые, свежие, — которые ему мешают.

Внезапно салон наполняет голос капитана Донована: он слышится с командного мостика через динамик:

— Позаботьтесь о женщине. Ее нужно спрятать.

Входят два члена экипажа в светлых спасательных жилетах. Они берут Даму в черном под руки и ведут к лестнице. Она звонко кричит:

— Не туда, не туда! Первая каюта, первая каюта, первая каюта!

Голос капитана Донована снова заполняет салон:

— Давайте ее вниз, к цепям. Задвиньте засов.

С лестницы слышен голос Дамы:

— Не туда, первая каюта, обратно, обратно!

Боровский снова сидит за столом в углу. Левой рукой он проводит по лбу, слегка его разглаживая, так, что глаза то на свету, то в тени его ладони. Где-то в салоне опущена столешница и тихо хлопает в такт вибрации из машинного отделения. Судно едва движется сквозь зыбь, и тени от мебели неподвижно и мягко очерчены на протертом фоне кокосового покрытия. Часы на стене между светильниками показывают двадцать минут третьего.

Кто-то поднимается по лестнице, и по неловко сидящей шляпке с короткими перышками Боровский узнает Лену Гольдман. Зайдя в салон, она изучающе озирается, дружелюбно кивает ярким цветам стульев, потом ходит вокруг, разглаживая чехлы, чтобы она выглядели прилично. Потом усаживается на стул рядом с Боровским и аккуратно ставит потрепанную хозяйственную сумку в тень под столом. Она спрашивает:

— Что ты сказал, Антоний? Ты же знаешь, что у меня неважно со слухом.

Боровский отвечает:

— Я сказал, что одной из женщин, которых я видел в тот раз, могла быть ты, Лена. Ты знаешь, про какой раз я говорю — когда у меня было тяжелое задание. Я сидел и думал об этом. Или мне снилось.

Лена Гольдман сидит тихо. На юбке у нее складка, и она разглаживает ее старыми, сжатыми в кулак руками и не поднимает взгляда. Боровский говорит:

— Не плачь, Лена.

Тогда она смотрит на него ясным взглядом, и когда он вглядывается, глаза ее — маленькие чистенькие окошки, и на каждом стоит цветущая пеларгония. Он вглядывается получше: это отражается в зрачках настольная лампа. Она отвечает:

— Не слышу, что ты говоришь. Слишком далеко. Но не оплакивай нас. Знаешь, Антоний, то, как ты думал о том, что с нами случилось: что это как бы сознательное зло против нас, когда мы были уже так близко и так и не добрались, — ты так не думай. Это по-детски и нереалистично. Я тебе кое-что расскажу, — добавляет Лена Гольдман, и глаза ее блестят, она переходит на шепот: — Знаешь, брак с Георгом был довольно однообразен, пока мы не стали участниками движения. Было как-то хорошо, несмотря на опасность, и все эти новые люди, и все лица, за которыми надо было уследить. И все весьма примечательно, очень много примечательного. Давай я тебе покажу.

Лена Гольдман достает хозяйственную сумку, которая стояла под столом, и Боровский наклоняется вперед, чтобы увидеть, что она делает. Из сумки она достает одну вещь за другой, показывая их под лампой:

— Карточка Честности, вот что я получила в подарок. Она никогда не выцветет, и если у тебя есть такая, то получишь доступ в самое неожиданное общество, к самым необычным людям. Зеркало Других: видишь, такой серебристый диск, который никогда не показывает тебя самого, и это неплохо отвлекает. Тут у меня Орден Компрометирующих Действий, О. К. Д.: смотри, какая на нем красивая картинка, сожженного корабля на синем фоне. А вот Хлебница Взаимопомощи, крышку немного заедает, но она никогда не пустеет. И Свистулька Приветливости, с мажорной мелодией. И маленький молитвенник для тех ночей, когда все же приходится поплакать. Разве не замечательные вещи? И так много помещается в маленькую сумку!

Она выпрямляется, и когда она стоит перед Боровским, он замечает, что то, что он принял за обычное черное платье, — скульптурный саван с бархатной чернотой в складках, и не без стыда понимает, что его не введут в заблуждение ее милые словечки, потому что в ней есть величие и оно будет принесено в жертву. Поэтому он не верит, когда она говорит:

— У меня в сумке есть еще кое-что, Плащ-Невидимка Надежных Друзей.

Он смотрит на нее с благодарностью за то, что она хочет таким образом преуменьшить себя и одеться в обычную одежду, пока она достает из сумки клетчатый шерстяной платок и по-деревенски заносит его над головой, готовясь опустить на макушку. И когда его рот растягивается в улыбке, как только он понимает ее мальчишескую дерзость, она опускает платок на лоб и разглаживает к вискам, и как только оба уголка встречаются на затылке, чтобы быть завязанными, она исчезает.

Боровский слышит, как складная столешница стучит в такт вибрации корабля и медленно проводит левой рукой по лбу. Он смотрит наверх, и часы на стене между светильниками показывают двадцать минут третьего.

На ковре лежит что-то блестящее. Он наклоняется, поднимает и на ладони подносит к свету настольной лампы. Это маленькая круглая медаль из латуни, с красно-голубым эмалевым изображением: горящий корабль на фоне голубого неба и голубого моря, разделенных металлической полоской. Вокруг оно украшено латунной каймой, рисунком напоминающей плетеные деревенские кружева.

Боровский поднимается с медалью в руках и негромко зовет:

— Жан. Жан Барель!

Он ждет пару минут, в салоне тихо. Он рассеянно стоит и смотрит на журнал, лежащий раскрытым на столе посреди салона, и читает: RITA HAYWORTH, the girl with you — know — what in her latest picture[105]. Девушка на фотографии напоминает ему мадам Гогенлебен.

Барель медленно появляется из коридора по левому борту. Он сонно трет глаза. Боровский говорит:

— Хочу тебе кое-что показать, Жан.