Конвой - Торстен Юнссон

— Я это всячески приветствую, но в последнее время у нас в Польше не хватало на это времени.

— Использовали время раньше? — пытливо спросил Еврин.

— Неважно, надо признать.

— Ай соут со[47], — кивнул Еврин. — В Советском Союзе невообразимый прогресс.

— Разумеется, — сказал Боровский. — Я в этом не сомневаюсь.

— Почему тогда не энтузиазм? Почему не революция? Все поменять. Пилсудский нет. Бек нет. Миколайчик нет. Андерс нет. Пуф, лайк зэт!

— Пилсудского[48] нет, — ответил поляк. — Если бы он добился своего, то превентивная война с Германией началась бы на ранней стадии.

— Фашист Пилсудский, — сказал Еврин. — Бек нет, все нет. Новая Польша. Друзья Советский Союз.

— Мы сделаем, что сможем.

— Но вы путешествовать Америка?

— В Польше я больше ни на что особенно не гожусь. Слишком долго этим занимался, а когда начинаешь и сам это чувствовать, недалек тот час, когда оступишься. Это не пошло бы на пользу ни мне, ни всему движению.

— Вондерфул ворк, — сказал Еврин и крепко хлопнул его по спине. — Ю вондерфул ман[49].

— Относительно, — сказал поляк. — В таком случае я был бы все еще в Польше.

— Вэри вондерфул ман, — сказал Еврин. — Congratulations[50].

— Благодарю, — сказал Боровский, — выпьем как-нибудь вместе перед ужином.

Еврин горячо закивал.

— On me[51], — ответил он. — За союзников победить.

Он резко повернулся к поляку спиной, ушел, сел рядом с женой и начал бесконечным потоком рассказывать ей что-то. Она слушала и время от времени чуть улыбалась, один раз она подняла глаза, встретилась взглядом с Боровским и улыбнулась ему. Девочка сидела и читала.

Боровский встал и смотрел на широкую гладь моря, и рассеянно слушал команды снизу и топот двигающихся гимнастов. Погода стояла ясная, но охватить взглядом весь конвой все же невозможно. Было видно, что он шел колоннами по шесть судов. Сейчас «Барама» была четвертой в своей колонне, ближайшим судном впереди шел «Либерти»[52], а перед ним танкер. Следом за «Барамой» — старое, вконец угробленное фрахтовое судно, одно из тех, из-за которых конвой был вынужден идти девять узлов в час. Колонна «Барамы» была четвертой справа, и в ярком свете поляк мог ясно различить все суда, шедшие с этой стороны от их колонны. Он перешел палубу и попытался подсчитать суда с другой стороны, но те, которые были дальше всего, оказались настолько плохо различимы, уходя за горизонт, что нельзя было сделать никаких выводов о том, сколько их за ним. Он считал и пересчитывал два раза, получилось 37, 35 и 38. Взгляд охватывал полукруг; допустим, что теперь он мог различить суда в самой середине колонны, шедшей с самого края, но на ее концах и еще в паре колонн должны оказаться еще несколько кораблей, которых не видно, и к тому же наверняка некоторые из шедших ближе закрывали друг друга. Если строй симметричен, то должно выйти — он подсчитал: тридцать восемь плюс шесть в его собственной колонне плюс восемнадцать, которых ему было не видно, около семидесяти — минимум семьдесят два корабля в конвое, минимум двенадцать колонн по шесть в каждой. Низким широким прямоугольником, шириной, возможно, двадцать пять километров, двигался он через Атлантику. На гигантской морской карте в Лондоне и на другой — в Вашингтоне он также двигался вперед, по несколько сантиметров в день. Суда шли без груза, и если бы они дошли не полным составом, это не стало бы невосполнимой потерей.

You’re getting sentimental, сказал он сам себе на языке, на котором ему следовало научиться говорить хорошо. You’re getting very personal and very sentimental. Go fuck yourself[53]. Довольно неплохо сказано, пусть и не мной первым, подумал он.

Он повесил спасательный жилет на плечо и пошел, слегка нащупывая дорогу в качку, вниз по лестнице в салон, не для того, чтобы следовать распоряжениям, а чтобы взять книгу. В полутьме салона сидели Банана Джо и ньюфаундлендец и не разговаривали. Все мы люди: даже на борту довольно небольшого судна раздумываешь, куда все направляются. Полежать и, естественно, немного поспать, — подумал он, идя темным коридором прочь к своей каюте в углу и у пары дверных проемов услышав за зелеными занавесками сопение.

Войдя в каюту, он остановился с ощущением, что здесь был кто-то еще. Это было не так: он огляделся. Возможно, стюард передвинул что-то из его вещей, когда убирался, и впечатление возникало из-за этого. Возможно, из-за того, что он так отчетливо слышал мадам Гогенлебен, гремящую чем-то в соседней каюте. Он нашел книгу, сел на койку и закурил. Шестой день на борту, и еще максимум четырнадцать осталось, дал понять доктор. Две недели, совершенно одинаковые дни — если ничего не случится.

Он услышал, как по палубе снаружи затопало множество ног: гимнастика кончилась. Когда все они прошли и спустились в свои каюты, осталась только вода, движение которой было слышно за бортами; и буханье машин, содрогавшее крышку умывальника, где лежала его рука, и даже кольца сигаретного дыма; и дерево лестниц, по-человечески скрипящее, как будто кто-то мучительно поднимается ступенька за ступенькой.

Он навзничь лег на кровать и когда почувствовал, что засыпает, потушил сигарету. Закрыл глаза и через несколько минут заметил, как погружается во тьму. Внезапно он с колотящимся сердцем сел, хватая воздух, все еще видя перед собой массивную мебель и широкие полы, большой, тяжелый дубовый стол с круглыми точеными ножками; но не мог вспомнить, чтó произошло с ним во сне. Потом снова лег навзничь, оперевшись на подушку, приставленную к низкой спинке кровати. До сигарет и спичек можно было дотянуться, и кисловатый английский вкус виргинского табака пробивался через беспокойство вокруг того, чего он не мог вспомнить. Он не помнил никакой комнаты с громоздкой мебелью, где произошло бы что-то особенно его взволновавшее, а в остальном не стоило об этом размышлять, такое должно зарубцеваться само собой.

Он взял книгу, лежавшую рядом с ним на пледе, и начал читать:

2

Боровского разбудила тревога — резко грохочущая и дребезжащая из салона через коридоры и врывавшаяся в каюты — книга лежала у него на груди — я все же заснул — если это шлюпочные учения, я проспал