Последний полет - Андре Маиссё

О литературном таланте автора, «писателя по воскресеньям», как говорят во Франции, свидетельствуют не только его попытки философски осмыслить драматические события своего века, но и умение передать романтическое мироощущение людей, связавших свою судьбу с небом, красоту нашей планеты, достойной лучшей участи.

Полёт закончился, полёт продолжается…

ЛЕОНИД ГУРЕВИЧ

Рейс Борго (Корсика) — Лион и обратно со средней скоростью 650 километров в час. Вылет в 8:45. Высота — 10000 метров. Кодовое имя — «parky». Обычный рейс для «P38», регистрационный номер F5B 223, рейс, которому, казалось, не суждено было остаться в памяти людей.

Привычные четыре часа отрешённости, возможность вновь остаться наедине со своими мыслями и столь ценимой им меланхолией. Внизу бездонная синева Генуэзского залива, воспетое Гомером море. Когда-то по нему сновали примитивные фелуги, а всего четыре года тому назад в этом просторе братство асов не досчиталось двух самых достойных рыцарей — жертв безумия земных владык. Сумели ли они отыскать в этой бескрайней стихии ответы на вопросы, которыми мучились на кратких привалах долгого маршрута Линии? Нашли ли в ней блаженство, которое не смогли подарить им лучшие из их женщин? Открылся ли им Граал, который они искали повсюду: от светлых дюн неспешных африканских пустынь до ледяного царства вокруг крутых вершин Андских Кордильеров, пролетая над безбрежными и ослепительными океанскими просторами, а то и в барочных храмах, затерянных среди золотисто-коричневых виноградных шпалер, убегавших к Мендосе у подножья Анд?

Последний полёт.

К девяти часам его Lightning начинает разворот на 90 градусов, оставляя за собой в небесной лазури, как колею, двойной след своих моторов. Он соскальзывает в ушедшее время, выискивая курс, с которого его сбила пустыня.

Отсюда, с высоты, всё дышит спокойствием. Взгляд выхватывает лишь одну точку, то сверкающую, то тёмную, плывущую по немыслимо схожим, тысячекратно повторяющимся и всё же неизменно разным волнам. Война кажется такой далекой. Впереди крупные облака нехотя испаряются и кажутся бледными пятнами на тёмно-синем занавесе, обрамляющем горизонт. Серебристый сноп света вырывается из чрева самолёта. Со всех сторон его окружают тонкие белые дымки, странные силуэты, распадающиеся от малейшего дуновения ветерка. Лишь дети способны разглядеть в них лики чудовищ, за которыми тянется шлейф бесчисленных авантюр и преступлений. Здесь же обитали божества, скрывавшие в складках своих одежд ключи от бесконечной безмятежности, которая открылась ему при подлёте к пустыне.

Ещё раз, возможно последний, бесконечность давала приют ему, страннику. Но мысленно он уже плыл над холмами времени, устремляясь к песочным дюнам, туда, где мудрость заставляла его забывать обо всех иллюзиях мира.

Над ним — огненный диск расцвечивает горизонт. Кажется, что огромный шар, плавясь от собственного жара, тщится поглотить редкие заросли Агриатской пустыни... Эти заросли очень напоминают чахлый кустарник в пересыхающих руслах рек, служивших ему путеводными нитями, ведущими к воздушным воротам Порта-Джуби, где ждало его отдохновение от тирании реальности.

Та же тишина, то же бесконечное пространство, тот же пейзаж с теми же волнообразными дюнами, играющими в прятки, подобно постоянно меняющейся мозаике облаков. То же опьянение, то же счастье, то же отрешение. В этих пространствах нет места рабским путам. Они, бесконечные пространства, принадлежат лишь свободным людям, хозяевам собственной судьбы. Преодолеть их означало победить самого себя, избавиться от страха, поймать дыхание свободы и сделать ее сутью своей души.

По прибытии в Тарфайю он обнаружил там некое возвышение из краснозёма, схожее с тем, что дети сооружают на пляжах, вкладывая свои мечты в песочные замки, разрушаемые приливной волной, зубчатые края этого холма пробуждали в душе очарование былых времён, когда некий благородный трубадур поверял враждебным и глухим стенам свою безнадёжную страсть к далекой принцессе... Впрочем, детям достаются лишь отбросы мира взрослых. За укреплениями толщиной в метр перемещались тени гуманоидов, чьи занятия были настолько абсурдны, что вообразить их смог бы только Кафка. Над крохотной бухтой нависал, охраняя её, холм, иногда здесь бросал якорь испанский военный корабль с грузом провианта для небольшого форта.

Дюны, что были повыше минаретов, тянулись вдоль пляжа, на них располагались убогие жилища из красных саманных брикетов «банко» с крышами из высушенной глины. Эти убежища прятались за круговой оградой из охрового глинозёма — жалкого подобия крепостной стены, чьи стертые зубцы имели не более грозный вид, чем остатки зубов у старой ведьмы. От аллеи сахарских тамарисков, которые когда-то связывали поселение мусульман — бедуинов с пальмовой рощей, остались голые стволы, наполовину увязшие в песке. То там, то здесь, под защитой искусно сплетённых тростниковых оград, зелёные пятна огородов с хилыми ростками миниатюрных помидоров и бесцветной моркови пытались уберечься от всепожирающих лучей солнца. Из-за низких оград хозяйственных дворов доносилось похрапывание стоявшего там ослика, блеяние чёрных и белых коз... В воздухе плыли едкие запахи кислого молока и жареного мяса, они смешивались с тяжёлым и острым ароматом пряностей: корицы, муската, перца и чая. Немного в стороне глинобитное жилище, покрытое волнистыми листами жести и хворостом, служившее гостиницей, борделем, столовой, лавкой. В нём проживал некий дезертир, в прошлом, когда у него ещё хватало смелости, немного грабитель. Теперь же он довольствовался тем, что старался надуть всякого, кто пересекал порог его лавки.

Сразу за оградой простиралась пустыня, образуя плотный и бездушный мир: ни сердцу, ни разуму из него не вырваться. Песчаные бури стирали следы прошлого. Воспоминания — пища души — терялись в песках дюн. Все ориентиры, все корни исчезали, заставляя людей воскрешать себя собственной кровью ... или испаряться в солнцевороте.

Горстка пальм окрашивала в зелёный набегавшие пески, из них пробивался источник. Под унылый скрип ржавых блоков тощий одногорбый верблюд вышагивал вокруг колодца, будучи навечно осуждён извлекать из него скудные запасы воды. И безостановочно снующий муравейник: дети в лохмотьях, вихляющие бедрами женщины в длинных синих одеждах. Все были при деле: деревья плодоносили, птица кормила птенцов, колодец давал жизнь всему вокруг.

«Бог сотворил богатую водами страну, чтобы люди могли там жить, и ещё безводную страну, чтобы они познали жажду. Он сотворил пустыню, страну с водой и без неё, чтобы люди нашли свою душу» (Туарегская пословица).

Мир изгнал его, абсолютного пилигрима, из царства его детства, в котором он существовал,