Последний полет - Андре Маиссё

Мятежники вновь становились покорными, мечтая лишь о том, как собрать скудный урожай, чтобы прокормить стада. На их место могли прийти другие люди, готовые рыть скважины для сбора нефти там, где начинались забытые тропы. Запретные пальмовые рощи готовы были открыться транссахарским туристическим компаниям, отныне некая Бовари, одержимая эмоциями, могла бы, хотя бы и без всяких на то оснований, пожелать сыграть роль Антинеи, ради которой её красавцы — мехаристские вельможи — были готовы на всё.

Время от времени он касается рычага управления двигателем, бросает взгляд на гармоничные ряды приборов, строго следящие за бесперебойной работой самолёта. Он давно сжился с ними, они окружают его своей постоянной заботой. Светлый луч напоминает ему долгий полёт путеводной стрелы, ведущей караван в края, где текут молочные реки, где сок счастья взрывает виноградную лозу, где полумесяц отражается в зеркале водоёмов.

Он готов был дожидаться освобождения Марселя, как он ждал в своё время освобождения Жана, как привычно ожидал продолжения дружеских бесед на одной из станций его Аэролинии, вокруг стола за пустой бутылью, в жалкой гостинице или в роскошном отеле. И пусть там был бы Марсель, весельчак, заражавший всех своим оптимизмом. И он бы рассказывал, рассказывал, рассказывал. И прекрасные вспышки радости снова освещали бы их лица.

Это ожидание могло бы продлиться вечно, если бы однажды не смолк правый мотор — к несчастью снаряд встретился с почтовиком где-то над Мальтой... И Антуану, последнему из друзей, уже не нужно было ожидать их.

— Hello Parky, this is Little boy, Little boy calling!

Дежурный радар этой зоны Средиземноморья внезапно возвращает его к реальности.

Ясная улыбка зари всё больше голубеет, заря всё более явно вступает в свои права. Это уже не те золотистые песчаные волны, которые стелются под ним, теперь это валы безбрежного моря дюн. Красно-коричневые отвесные скалы, обрамляющие побережье зелёной каёмкой, напоминают ему о том, что сейчас он находился неподалёку от берегов Прованса. А залив Сен-Тропе ассоциируется почему-то с припевом детской песенки.

Двухэтажный дом с двумя круглыми башенками, с крышей из плоской черепицы. Дом окружён морскими соснами. На террасе хрупкий белый силуэт седовласой женщины, кажется, что она затаилась, ожидая нечто, что может явиться с неба. Его сердце готово остановиться. Это она, он знает это, как и она знает, что это был он. Он делает новый заход над красно-чёрным замком, машет крыльями. Рука взметнулась вверх, машет, он отвечает.

А полёт продолжается.

Солнце посылает свои копья-лучи. Его блеск не может помешать мельчайшим кристаллам льда проникнуть в трубку его кислородной маски. Но он забывает всё: тошноту, усталость, болезненные судороги, холод, кусающий пальцы на ногах, несмотря на овечий мех его кожаных сапог. Дни и времена года перестали проноситься в пустоту. Он вновь увидел Францию в сетке зелёных и светлых квадратов, над ними тёмными пятнами выступали лесные массивы, чьи геометрические формы можно было определить, лишь пролетая над ними. Игрушечные дома окружали часовню. Дымки взмывали над одиноким хутором. С высоты церковных колоколен звучала музыка их часов. По улицам пробегали редкие машины, стирая в памяти остовы легковушек, брошенных во рвах в хаосе бегства. По рыжему руно пшеничных полей двигались, подстригая их шевелюру, сноповязалки и хлебокосилки. Свекольные и кукурузные поля снова заставляли поверить в возможность возрождения, ведь даже войне не удалось окончательно уничтожить надежду.

Он старается угадать, где теснятся маленькие жилища. Вот за этим перелеском, а, может быть, там, прилепившись к голове каменного питона, сжимающего церковь со стеклянной часовней, откуда каждые четверть часа исходят мягкие завитки ясных и глубоких мелодий, а также звон колоколов, которые будили его и заставляли сжаться в комок в уютном тепле его кровати, там, в Сен-Морис-де-Реман.

Дорога бежит, тянется, сворачивает налево, затем устремляется прямо, на несколько мгновений исчезает под кронами леска, возможно, дубовой рощи, а затем ещё быстрее выбегает из неё, как будто радуясь тому, как ловко она хотела провести её. Дорога свертывается в клубок у подножия холма и принимается играть в прятки с небольшим ручьём.

Сегодня погода удивляет его. Светло-серое небо отражается в крутых склонах кучевых облаков, закрывающих нижнюю часть горизонта до самых крыш домов. Ещё выше громадный пирог из слоистых облаков плывёт над менее холодным слоем воздуха, вобравшим в себя снежную равнину с её нечёткими и фантастическими контурами. На высоте больше трёх тысяч метров ему ласково подмигивает дождевая туча, напоминая о том, что готова принять его, если это понадобится.

— Hello Parky, Little boy calling. Orbit please[28].

— Hello, Little boy, Parky calling. What are your angles[29]?

Что там приключилось, если сам воздушный контроль просит его прервать радиомолчание? Наверное, в окрестностях бродит вражеский самолёт; воздушный контролёр хочет надёжно идентифицировать его, чтобы предупредить о грозящей ему опасности.

— Hello, Little boy, Parky calling. Steer two three zero[30].

Впрочем, вокруг всё кажется спокойным. После всех его аварий ему трудно поворачиваться в кабине Lightning, слишком узкой для него. Взглянул направо — ничего, налево — ничего. Он покачивает крыльями, чтобы просмотреть и «мертвые» зоны. Взгляд в зеркало заднего вида: и сзади пусто. Но чтобы угрожать ему, немец обязательно должен быть выше его.

— Hello Parky, Little boy calling. You are shadowed by a Hun. Look at eight o’clock![31]

Поэзия мгновения, её драгоценное одиночество, её безмятежность — всё было смыто этим незваным пришельцем, который втягивает его, даже против желания, в безумства людей. Впрочем, это уже не важно. Возможно, что именно сегодня его день, каким он был вчера для всех остальных. Немец должен сделать своё дело, а он — своё. Если этот волк хочет добавить ещё одну победу на фюзеляже своего самолёта, да на здоровье! Победа достанется ему довольно легко. Антуан устал. Он ужасно устал от этой трагедии, которая заставила его играть роль, которую он вовсе не желал. Ему хотелось остановить всё это, покончить со всем этим здесь, в небе, в своём прерванном сне. Ничто более не удерживает его, только мать. Она оплачет его, он знает это, предвидит это, но