Зимние странники - Тоби Клементс

– Капитан говорит, от морской болезни еще никто не помер, – вставляет юнга, задержавшись в дверях каюты, чтобы хоть немного побыть не под дождем.

– Только мысль о смерти и не дает мне умереть, – стонет продавец индульгенций.

Юнга смеется и спешит прочь, балансируя на покатой палубе. Дверь в каюту с грохотом захлопывается.

– Хороший парнишка, – говорит продавец индульгенций. – Чем-то похож на моего мальчика.

– У вас есть сын?

– Похоронил его три года назад, – качает головой старик. – Чума.

Непогода буйствует еще два дня. Парусник выдерживает шторм, и, когда дождь прекращается, жизнь на палубе возобновляется. В вышине парят чайки – белоснежные крылья на фоне синего неба. Светит солнце – ласкает теплыми лучами кожу, хоть до костей и не прогревает. Кок разводит костер на своей каменной плите и варит похлебку из рыбы, которую наловил юнга. Судно по-прежнему бросает на волнах, но команда принимается чинить паруса. Все, что промокло, сушится, в том числе и продавец индульгенций.

На следующий день земля по правому борту удаляется, на горизонте появляются корабли. Вода под носом парусника меняет цвет, становится как пенящееся пиво. В ней плавают обломки бочек, перья, грязные камыши, дохлая собака.

– Плывем через эстуарий, – объясняет юнга, показывая куда-то на запад. – Там Лондон.

Капитан Кобэм теперь более бдителен, велит юнге вскарабкаться по вантам на грот-мачту и оттуда вести наблюдение.

– Пиратов боится, – тихо объясняет продавец индульгенций. – Еще одна беда, которой теперь приходится опасаться.

Томас рассеянно хмыкает. Ему кажется, он вообще не спит с тех пор, как покинул монастырь, ибо каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он представляет Райвена или его телохранителя-великана в тот самый момент, когда верзила готовится выдавить ему глаз. Или вспоминает гибель декана в клуатре. И все эти образы оживают, как будто те события происходят теперь, а не случились несколько дней назад. И каждый раз он резко просыпается с гулко бьющимся сердцем и видит, что у него сжаты кулаки.

Он пытается молиться об избавлении от этих снов и просит Господа отомстить от его имени. Но, произнося молитву, невольно воображает себя избранным орудием Господа. Представляет, что находит Райвена, как предлагал это сделать продавец индульгенций, и вступает с ним в поединок: бьет его, режет, топчет, ломая кости, терзая плоть. И каждый раз ему приходится унимать свои фантазии, успокаивать себя и возвращаться к молитве.

Продавец индульгенций, сидя рядом с ним на тюке, вздыхает.

– Представляю, как ей тяжело, – говорит старик, кивая в сторону Кэтрин. Та стоит к ним спиной в носовой части парусника. – Сбежать из монастыря, чтобы оказаться в самой гуще толстокожих мужланов.

Не отвечая, Томас снова бросает взгляд на Кэтрин. У той спина прямая, плечи напряжены.

– А что ты, брат Томас? Вернешься в свою обитель?

– Когда-нибудь вернусь, – молвит он. – Там хорошо.

– Хорошо-то хорошо, – соглашается продавец индульгенций, – только, сдается мне, эта хорошая жизнь продлится недолго.

– Вы о чем?

– В монастырях сосредоточены слишком большие богатства, – осторожно начинает старик, показывая в сторону суши. – Наши герцоги из кожи вон лезут, устраивая выгодные браки для своих детей. Однако самым выгодным во всей Англии был бы брак между аббатом Вестминстера и аббатисой Сиона. И такие люди, как твой Джайлз Райвен, непременно найдут способ – не мытьем, так катаньем – прибрать к рукам чужое добро, и потом уже – лета не пройдет – все монастыри, приораты, женские и мужские обители станут добычей в чьей-нибудь охотничьей сумке.

Речь продавца индульгенций прерывает крик юнги на мачте. Парнишка что-то увидел. Все матросы прекратили свои занятия.

– Что там? – кричит Кобэм.

– Балингер[43], – сообщает юнга. – Идет быстро. Десять весел, может больше. Грот поднят. Идет к мысу.

Томас вскакивает на ноги, идет на корму к Кэтрин и видит, что один из кораблей буквально летит по реке. Весла ритмично опускаются в воду, уверенно толкая балингер вперед. Кобэм зычным голосом отдает указания, и матросы ослабляют натяжение парусов, чтобы сбросить ветер. Корабль замедляет ход. Они ждут.

– Изменил курс! – кричит юнга. – Идет к нам.

Кобэм, чертыхнувшись, отдает новые указания. Команда снова натягивает паруса, каракка кренится. Кобэм поворачивает румпель, направляя судно на восток, в открытое море.

Разговоры утихают. Матросы напряжены.

– Что там? – кричит Кобэм.

– За нами гонится, – отвечает юнга.

По палубе прокатывается стон.

– Проклятые пираты, – бранится Кобэм. – Плохо дело. Граф Уорик должен был навести порядок в этих водах, а тут вон что. Разве что?.. – И вдруг его осеняет. – Кто они? – спрашивает он юнгу. – Видишь какие-нибудь знаки отличия?

– Металл сверкает на солнце.

– Доспехи?

– Может быть. Шлемы точно есть.

– Не исключено, что это люди Уорика, – предполагает Кобэм.

Они смотрят на залатанные паруса, которые опять сдуваются, потому что ветер стихает. Каракка теряет ход. Снова выругавшись, Кобэм принимается нажимать на румпель, словно это может ускорить движение судна.

– Эй, кок! – кричит он. – Слышь, кок! Хватит жрать сухари. Давай свисти, вызывай ветер!

Кок – генуэзец, по словам продавца индульгенций, – начинает свистеть. По тяжелой парусине прокатывается рябь.

– Свисти, придурок! Не останавливайся! – Кобэм мечется по палубе. – Саксби! Эй, Саксби! Бросай за борт все лишнее.

Саксби – помощник капитана, темноволосый кудрявый громила с золотой серьгой в форме кольца в одном ухе. Он хватается за еще теплый каменный очаг кока, не без труда поднимает его, вразвалку идет с ним к борту и бросает в зеленую воду. Глухой всплеск, фонтан брызг, летящих через палубное ограждение. Кок ни на мгновение не перестает свистеть. Саксби и еще трое матросов перекидывают через борт якоря. Те с гулким «бух-бух» плюхаются в воду.

– Святой Иисусе на кресте, – бормочет Кобэм. – Сколько ж денег ухнуло!

– Капитан, нас догоняют! – кричит юнга.

– Ладно, – произносит Кобэм. – Избавляемся от балласта. Эй вы! Господин Дод. Помогайте-ка нам со своими парнями. Все лишнее за борт.

Томас и Кэтрин вместе с матросами начинают тягать и бросать за борт тюки и вьюки. Продавец индульгенций, едва не теряя сознание, лишь скулит: «Не надо, нет, нет, нет», видя, как его вещи швыряют за борт наряду с остальным грузом. Что-то тонет, что-то остается на плаву. Канаты, парусина, ведра, тюки, коробки – все, что не закреплено на палубе, летит вниз. За караккой тянется шлейф покачивающихся на воде деревянного инвентаря, досок и обернутых в парусину мешков.

Один из матросов выносит из каюты мешок продавца индульгенций.

– Господин! – вскрикивает старик, бросаясь к нему. – Только не этот! Это все, что у меня есть!

Матрос смотрит на Кобэма, тот прищуривается, кивает.

– Ладно. Верни на место.

Матрос швыряет мешок обратно в каюту,