Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

— Умоляю, не умоляй меня.

— У меня ничего не останется, если ты уйдешь.

— Ты сам у себя останешься, — ответила она. — Не так уж плохо.

— Бросовая земля.

— Бросовая земля — это всего лишь полезный участок, который нужно освоить, — сказала Джамиля и мягким движением высвободилась из моих рук.

Она поцеловала меня, на секунду прижалась лбом к моей щеке, потом распутала наши ноги и поднялась, потянув меня за собой. Я не шелохнулся.

— Проводи меня до ворот Перы. После всего, что мы пережили, будь тем, кто в конце концов вернет меня домой.

— Вернет тебя куда? — сварливо осведомился я.

Но все равно поплелся с ней до ворот. Мы держались за руки и молчали: каждый раз, когда кто-то из нас набирал в легкие воздуха, собираясь что-то сказать, второй напрягался в неприятном ожидании — в результате молчание продолжалось. Сначала мы пробирались сквозь расположение шумной и суетливой пехоты по тропе, которую я знал назубок, потом поднимались по лесистому и каменистому склону. А вот и ворота Перы. Они были заперты и охранялись изнутри двумя вооруженными юнцами.

Все мое тело напряглось. Не доходя до ворот несколько шагов, я остановился и повернулся к Джамиле. Взял ее за руки. Меня била дрожь.

— Я проиграл. Не могу этого сделать.

— Раньше тебе это удавалось, — хрипло сказала она, выдавливая из себя сочувственную улыбку и глядя на мою ключицу, чтобы не смотреть в глаза.

— В том-то все и дело, что ни разу. — Она подняла взгляд, но тут мне пришлось смотреть в сторону. — Ты ушла, когда тебя увели другие. Я сам обещал этим другим доставить тебя, но в действительности мне не пришлось этого делать. — Мой язык едва шевелился. — И теперь не могу этого сделать, Джамиля. Не могу исполнить своего обещания, и мне наплевать. Скажи, что требуется, чтобы нам остаться вместе, и я сокрушу горы.

— Не могу, — сказала она безжизненно. — Не могу поступить так с моим народом, с Самуилом.

— Мне ты обязана гораздо больше, чем Самуилу! — выпалил я не подумав, просто от отчаяния.

И допустил ошибку. Джамиля напряглась и отняла руки.

— Я тебе обязана? — спросила она, словно выговаривая фразу на чужом языке. — Не стану отрицать, ты совершил много хорошего, но неужели ты поступал так только для того, чтобы кто-то был тебе обязан? — Она посмотрела на меня удивленно и обиженно. — Не думала, что ты такой.

— Ну и правильно. — Мои руки снова потянулись к ее рукам, но она отвела их и продолжала смотреть на меня тем же ужасным оценивающим взглядом. — Я спасал тебя, пытался накормить твоих соплеменников, да и других тоже, вовсе не для того, чтобы ты была мне обязана. Но сама посмотри, что сделал я и что он!

Джамиля еще больше ужаснулась, но мне было уже не остановиться.

— Я был и остаюсь более достойной для тебя парой! И заслуживаю тебя. Пусть даже знаю вполовину меньше того, что знает он, и нет у меня ни набожности, ни ремесла, ни денег, ни общины, ни… Проклятье!

Я стиснул зубы и бросился к воротам, даже не удосужившись взглянуть, пошла ли она следом. Горло у меня так сильно сжалось, что казалось, то ли я сейчас разрыдаюсь, то ли меня вывернет.

Джамиля ничего не сказала, просто пошла за мной. Я остановился, дойдя до ворот, и она остановилась рядом. Я не мог поднять на нее глаза.

— Рада, что ты высказался, — произнесла она не своим голосом. — Слушать было не очень приятно, зато теперь нам легче расстаться. Ты доставил меня до места — значит, сдержал свое слово, хоть и против воли. Слышишь? Ты сдержал слово. Так что можешь не терзаться на мой счет, выискивая предлог, как бы еще себя наказать. — Видя, что я не собираюсь к ней поворачиваться, она тоже повернулась ко мне спиной и добавила, с трудом сдерживая слезы: — Молю Бога, чтобы в один прекрасный день в твою жизнь вошли покой и бескорыстие. Ступай.

Джамиля прошла через ворота и жестом велела охраннику снова закрыть их. Вскоре она скрылась из виду и даже ни разу не оглянулась, оставив мне самое горькое прощальное благословение в моей жизни.

В конце концов некоторые деревянные башни на городских стенах достигли семи ярусов. Если бы я мог забраться туда, то, несомненно, увидел бы Джамилю, где бы она ни скрывалась с Самуилом. У меня заныло сердце от воспоминания о нашей последней минуте. Интересно, как они там: смеется ли она или стонет под его рукой? Такие мысли мучили меня, но еще больнее было думать о том, что этим двоим приятно общество друг друга. И в то же время я в этом сомневался, и это сомнение приводило к еще большей муке — Джамилю не так-то легко было рассмешить, но мне удавалось заставить ее улыбнуться. У меня оставалось незавершенным еще одно маленькое дельце, и, как бы я ни старался восполнить пробел, ни один мой добрый поступок не мог с ним сравниться. Я радовался, что Грегор не готовится к военным действиям, но мне до отчаяния хотелось вернуть того, прежнего Грегора.

В четверг восьмого апреля, вечером, воины (за исключением Грегора Майнцского) вооружались. Все войско смотрело на город и семь холмов, на которых он раскинулся. На самом высоком, холме Христа Всевидящего, стояли огромные алые шатры Мурзуфла. У подножия холма пролегала выжженная пожаром часть города, а Мурзуфл стоял наверху и наблюдал, как вражеская армия заводит коней в транспортные корабли, запечатывает люки и грузится на галеры после благословения священников.

На рассвете следующего утра Мурзуфл по-прежнему наблюдал с холма, как корабли медленно пересекают бухту, двигаясь к другому берегу. За их движением наблюдали также сто тысяч греков. Все это сопровождалось невероятным шумом — барабанным боем и звуком труб. А я стоял на стене опустевшей Перы и наблюдал за Мурзуфлом, подставив лицо утреннему ветру. Он вел себя как на пикнике, устроенном, чтобы отпраздновать неспособность франков даже приблизиться к его берегам. Я спросил у себя, как делал это каждый день, где сейчас Джамиля с Самуилом, и подумал, что лучше бы Самуил отравил Мурзуфла. Потом подумал еще немного и решил, что лучше бы он отравил меня.

Атаковать решили с моря. Во время первого штурма венецианцы добились большого успеха, тогда как армия выстояла только потому, что узурпатор поджал хвост и убежал. Поэтому галеры еще раз были покрыты пропитанными уксусом шкурами и еще раз были свиты сети из виноградных лоз, чтобы набросить их поверх шкур.

Мурзуфл, видя, что армия готовится к осаде с моря, приказал надстроить каменные стены деревянными парапетами, чтобы венецианцы не смогли набросить на них абордажные крюки и перекинуть мостки с кораблей.

Когда Дандоло понял, что затеял Мурзуфл, он оснастил корабли более высокими мостками.