Нарушу все твои законы - Татьяна Бэк
Истерика накатила как медленный, неотвратимый прилив. Сначала просто задрожали руки. Потом предательская дрожь пробежала по всему телу. Я обхватила себя за плечи, пытаясь удержать, сжать в кулак эту тряску, но было поздно. Слёзы потекли сами – тихие, обильные, беззвучные. Потом к ним добавились судорожные всхлипы, которые уже не могла заглушить.
Я рухнула на диван, в то место, где мы вчера ещё завтракали, и упрямый парень смеялся, уговаривая меня доесть яичницу, словно непослушную девочку. Теперь здесь была только я. И пустота.
«Один год шесть месяцев». Цифры вертелись в голове, кололи меня, как острые осколки. Полтора года. Пятьсот сорок семь дней. Это не смертный приговор, это хуже: медленное, ежедневное умирание – свободы Марка, его духа, нашей едва начавшейся привязанности.
Нет, я должна была что-то делать, действовать. Мой профессиональный мозг, заглушая рыдания, выдавал инструкцию: «Собрать Марку вещи на СИЗО. Тёплые, простые. Туалетные принадлежности. Деньги на счёт». Автоматизм, спасательный круг в этом море боли.
С трудом поднялась, пошатываясь, пошла в спальню и открыла шкаф с одеждой любимого. Ряды рубашек, свитеров, джинсов. Всё пахло им. Я потянулась, сняла с вешалки первую попавшуюся футболку – простую, чёрную, из мягкого хлопка, поднесла её к лицу, закрыла глаза и вдохнула.
И это добило меня окончательно.
Это был не просто запах стирального порошка. Это был запах кожи Марка, его тепла, того безопасного места у него на плече, где я засыпала. В аромате был отголосок смеха, шёпота в темноте, твёрдой уверенности мужских рук. Всё, что было настоящим, живым, нашим, теперь оставалось только здесь, в этой ткани.
Словно спасительную соломинку сжала футболку в кулаках, прижала к груди и разревелась по-настоящему: громко, некрасиво, с рыданиями, которые выворачивали наизнанку. Я плакала за Марка – за несправедливую жестокость приговора, за его загубленное будущее. Плакала за нас – за невысказанные слова, за непрожитые вместе дни, за все те «возможно», что теперь рушились. Плакала за себя – за ту глупую, трусливую часть меня, что боялась этого чувства, а теперь, потеряв его, поняла, что это и было единственным, имевшим значение.
Я не знала, что будет так больно, думала, что подготовлена к потерям. К потере брака, иллюзий, репутации. Но эта боль была другого порядка: она была острой, животной, как ампутация части самой себя. Как будто вместе с моим любимым из зала суда увезли и кусок моего сердца, оставив рваную, кровоточащую рану.
Когда слёзы немного иссякли, оставив после себя пустую, ноющую тяжесть, обессиленно села на пол у открытого шкафа. Футболка всё ещё была в моих руках. Я вытерла ею лицо – нервно, истерично, будто надеясь стереть следы слабости. Потом медленно, методично, как робот, начала собирать сумку, – тёплые носки, простые штаны, мыло, зубную пасту. Брать в руки каждый предмет было пыткой.
Собрав сумку, я осталась сидеть на полу, прислонившись к шкафу. Закат окрасил комнату в багровые тона. Квартира молчала. Во мне тоже была тишина… тишина опустошения.
Конечно, я знала, что завтра начну бороться: подам апелляцию, буду искать лазейки, связи, любые возможности вытащить возлюбленного. Буду адвокатом, тигрицей, стервой – кем угодно.
Но сейчас, в этой пустой квартире, пропитанной одновременно присутствием и отсутствием Марка, я была просто женщиной, которая поняла одну простую и ужасную вещь: полтора года – это вечность без того, кому отдала сердце. И теперь не знала, как буду дышать все эти пятьсот сорок семь дней, не чувствуя рядом его дыхания.
Глава 24
Следующая неделя пролетела в каком-то механическом аду, словно я оказалась в Дне сурка. Каждый день был расписан по минутам: подготовка апелляции, изучение протоколов судебных заседаний, бесконечные разговоры с адвокатами по своему же разводу, телефонные звонки, в которых я пыталась сохранять профессиональную твёрдость, пока руки дрожали.
Ночью я возвращалась в свою старую квартиру – находиться в пространстве Марка без него стало невыносимо. Спала урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых щёлкали наручники.
Выручила меня Диана. «Железная леди» – так мы звали её в университете. Моя бывшая одногруппница, ушедшая не в адвокатуру, а в систему исполнения наказаний. Сейчас она была начальником отдела режима в том самом СИЗО, куда этапировали Марка. Когда я, срывающимся голосом, рассказала ей всё, она не выразила ни удивления, ни осуждения. Просто спросила: «Красивый?» Я кивнула в трубку, будто подруга могла меня видеть, не в силах выговорить слово.
«Держись, – сказала она. – У нас тут карантин недельный для новоприбывших. Никаких свиданий. Но я прослежу, чтобы с ним всё было в порядке. И как откроют – ты будешь первой».
Ди сдержала слово. Через семь дней, утром, мне пришло СМС: «Сегодня с 14 до 15. Кабинет №3. Марк в порядке. Держится. Авторитетом пользуется у всех: и заключённых, и охранников. Никто его не трогает. Но, Ирма… он замкнут. Говорит мало. Будь готова ко всему».
Диана не стала утешать или давать ложных надежд. Её сводка была чёткой, как протокол, за что была благодарна. Я была готова ко всему, кроме того, что увидела…
Кабинет для свиданий был маленьким, разделённым толстой стеклянной перегородкой с решёткой и отверстиями для разговора. Пахло дезинфекцией, пылью и тоской.
Когда дверь с той стороны открылась и Марка ввели, у меня перехватило дыхание. Он был в казённой синей робе, которая сидела на нём мешковато, но не могла скрыть ширины плеч. Парень похудел, лицо было бледным, осунувшимся, под глазами – тёмные тени. Но не это было самым страшным. Меня испугали его глаза, – мёртвые и пустые. Янтарный огонь, тот самый дерзкий, живой свет, что сводил меня с ума, – потух.
Парень сел напротив, медленно поднял трубку на своей стороне. Я схватила свою.
– Марк… – выдохнула я, и голос сразу предательски задрожал, хотя обещала себе, что не дам воли эмоциям.
– Ирма, – произнёс он. Его баритон был низким, немного хриплым, но ровным… Слишком ровным. – Ты не должна была сюда приходить. Это были не те слова, которых я ждала. Я ожидала гнева, боли, отчаяния – чего-то живого, но не этой ледяной отрешённости.
– Как ты? Диана говорит, что с тобой всё… –