Нарушу все твои законы - Татьяна Бэк

Судья Игнатова, вернувшаяся из отпуска, смотрела на девушку поверх очков. Её взгляд был непроницаемым, но я хорошо знала эту женщину. Сейчас она с трудом скрывала любопытство.

– Свидетель, вы подтверждаете, что готовы дать показания по существу дела?

Аня кивнула, едва слышно проговорив «да». Я встала, чтобы задавать вопросы, вела свидетельницу мягко, по намеченному плану, выстраивая картину того вечера: её путь с работы, приставания агрессивного мужчины, попытку насилия, внезапное появление Марка, его действия по защите. Аня говорила тихо, иногда сбиваясь, но её искренность не вызывала сомнений, она описывала свой ужас так живо, что в зале воцарилась гробовая тишина.

Но сейчас я смотрела лишь на «потерпевшего» – Сергея Михалёва. Он сидел на стороне обвинения, развалившись на стуле, с лицом, на котором застыла презрительная усмешка. Но по мере рассказа Ани эта усмешка таяла, сменяясь сначала недоумением, потом злобой. Его маленькие мутные глаза, впились в девушку с такой ненавистью, что у меня похолодело внутри.

Я заканчивала допрос, собираясь передать слово обвинению, когда Михалёв вдруг рыкнул, вскочив с места.

– Врёт сука! Всё врёт! Я её даже не трогал! Она сама ко мне лезла, а этот ублюдок… – мужик сделал рывок вперёд, через барьер, отделявший публику. Его намерения были ясны как день – добраться до Ани.

В зале поднялся гул, судья застучала молоточком. Но всё произошло слишком быстро. Аня вскрикнула, отпрянув. Я инстинктивно шагнула вперёд, хотя знала, что не успею ничего сделать. Но Марк был быстрее, – как пружина, сорвался со своего места. Охранники попытались его схватить, но он, мощным движением плеча, отшвырнул одного в сторону, второму наступил на ногу и оказался на пути Михалёва.

Марк не ударил урода. Он просто встал, широко расставив ноги, закрывая собой Аню и отчасти меня, и навис над тем, кто был на голову ниже. В его позе, в оскале, в расширенных зрачках читалась готовая сорваться с цепи ярость.

– Тронь её – и я сломаю тебе всё, что можно сломать, прямо здесь, – его голос, низкий и хриплый, прорезал гул, поднявшийся в зале.

Михалёв замер, несмотря на зашкаливающую злобу, он был не настолько безумный, чтобы не видеть в Марке реальную угрозу. Охранники, наконец, схватили разбушевавшегося «потерпевшего» с двух сторон и оттащили, он вырывался, продолжая орать матом.

В зале воцарился хаос. Судья Игнатова стучала молоточком так, что казалось, он вот-вот разлетится.

– Всем сесть! Немедленно! Охранники, удалите этого человека из зала! Господин Суров, на своё место, или я выпишу вам штраф за неуважение к суду!

Марк медленно, не сводя глаз с уводимого Михалёва, вернулся на своё место. Его челюсти были сжаты до хруста, кулаки – до побеления костяшек. Аня рыдала, уткнувшись лицом в ладони.

Когда порядок с трудом был восстановлен, наступила звенящая тишина. Судья Игнатова сняла очки, медленно протёрла их и надела снова, словно давая себе время подумать.

– Поведение потерпевшего, – начала она ледяным тоном, – красноречивее любых свидетельских показаний. Однако факт нападения господина Сурова на гражданина Михалёва установлен и подтверждён. Защита пытается представить это как необходимую оборону. Но… – судья сделала паузу, и моё сердце перестало биться. – Но господин Суров, только что продемонстрировал суду свою явную склонность к агрессии и самоуправству. Он, будучи подсудимым, вновь применил физическую силу и угрозы во дворце правосудия.

Она повернулась к Марку.

– Ваши действия, молодой человек, пусть и продиктованные желанием защитить свидетеля, являются грубейшим нарушением. Они показывают, что вы не научились уважать закон и держать свои эмоции под контролем. В свете этого, а также принимая во внимание характер первоначального правонарушения…

Игнатова снова посмотрела в бумаги. Время замедлилось. Я видела, как Марк стоит, не двигаясь, но вся его спина выражала готовность принять любой удар.

– …суд считает, что цели наказания не будут достигнуты условным сроком. Подсудимый Суров Марк Юрьевич нуждается в изоляции от общества для осознания тяжести содеянного и коррекции поведения. На основании изложенного, суд постановляет признать подсудимого виновным и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на один год шесть месяцев с отбыванием в колонии общего режима.

Тишина была такой абсолютной, что даже в ушах зазвенело. Потом её разорвал крик Ани: «Нет! Это несправедливо!». Кто-то из публики ахнул. А я… я онемела. Всё, ради чего боролась, все риски, вся моя вера в закон – всё это рухнуло в одно мгновение.

Я подняла глаза на Марка, тот уже смотрел на меня. И в его взгляде не было ни удивления, ни страха, – лишь глубокая, бездонная печаль. И… раскаяние. Он медленно покачал головой, словно говорил: «Прости. Не смог иначе».

Охранники подошли к нему, чтобы взять под стражу. Марк позволил надеть наручники, словно не замечая происходящего, его взгляд не отрывался от меня. В последний момент, прежде чем его увели, губы моего подзащитного, обычно изогнутые в насмешливой ухмылке, сложились в едва уловимую, горькую улыбку. И он беззвучно прошептал то, чего мы так и не успели сказать друг другу при свете дня: «Люблю».

Ирма

Даже не помню, как добралась до квартиры Марка. Память причудливо нарезала окружающий мир кусками: ледяное лицо судьи, щелчок наручников на запястьях подзащитного, его последний взгляд. А потом – уже ключ в замке, скрип двери, запах.

Его запах…

Мне показалось, что я пропустила удар, но втянула воздух, словно дикий зверь, почувствовавший родной аромат. Свежий, с оттенком дорогого геля для душа, с нотками кожи и чего-то неуловимого, что было просто Марком. Квартира, которая за несколько недель стала нашим убежищем, теперь была пустой, дорогой коробкой, – слишком тихой, слишком чистой, слишком безжизненной.

Я сделала шаг, другой, едва ступаю, ноги подкашивались. Не в силах держаться, оперлась о косяк, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым и тяжёлым, как будто состоял из этой проклятой тишины и запаха моего мужчины. Казалось, во всём мире больше не осталось кислорода, пригодного для дыхания. Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, как всегда. «Ты адвокат, Ирма. Соберись. Нужно думать, подавать апелляцию, действовать, а не поддаваться унынию!»

Но внутри меня словно что-то сломалось. Трещина, давно наметившаяся, пошла по всей конструкции, и разом рухнули все внутренние укрепления, которые возводила годами. Не стало «адвоката Ирмы Петровны». Осталась просто женщина,