Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер
– Четвертые… сутки… – каждое слово давалось с трудом, язык казался чужим, слишком большим для рта. – Шесть… тридцать… три… утра… Температура… – он посмотрел на термометр, прикрепленный к внутренней стороне куртки, — минус… девять… Но… с влажностью… кажется… холоднее…
Эйвинд медленно повернул голову. Его лицо было страшным – кожа приобрела сероватый оттенок, губы потрескались до крови, а глаза… глаза смотрели словно сквозь него, куда-то вдаль, за пределы ледяных стен.
– Вчера… – он начал, затем остановился, чтобы откашляться. Кашель звучал влажно, пугающе. – Вчера… я вспомнил… как мы с Магнусом… ловили форель… в озере… возле дома… Он… всегда… отпускал их обратно… Говорил… рыба… должна… быть свободной…
Алехандро передал ему диктофон. Эйвинд протянул дрожащие руки, но вдруг его лицо исказила гримаса боли – судорога свела пальцы, и устройство упало на ледяной пол с глухим стуком.
– Черт! – впервые за все дни Эйвинд выругался по-настоящему, с чувством. – Я… не могу… даже… держать…
Алехандро поднял диктофон. Пластиковый корпус получил новую трещину, но красный огонек все еще мигал – устройство работало.
– Ничего… – прошептал он. – Мы… продолжим…
Он посмотрел на потолок пещеры. Ледяные сталактиты сверкали в свете фонаря, как люстра в заброшенном соборе. Капли воды, собираясь на их кончиках, падали вниз с идеальной регулярностью – каждые пять секунд. Он начал считать их автоматически, как делал последние три дня. Двести двенадцать капель – семнадцать минут. Семь тысяч двести капель – десять часов.
– Ты… считаешь? – Эйвинд следил за его взглядом.
– Да… – признался Алехандро. – Это… помогает… не сойти с ума…
– Я… рисую… в уме… – голос норвежца звучал удивительно спокойно. – Сейчас… я "рисую"… наш лагерь… на склоне Монблана… Помнишь… как ветер… сдул… нашу палатку… в первый день?
Алехандро кивнул, чувствуя, как по щеке снова течет кровь – трещины на лице открывались снова и снова, не желая заживать.
– А я… – он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, – вспоминаю… как Луиса… впервые… увидела снег… Она пыталась… его попробовать… но тут же… выплюнула… и расплакалась…
Они замолчали, слушая, как пещера дышит вокруг них. Где-то в глубине ледника раздавался тихий скрип – огромные массы льда продолжали свое медленное, неумолимое движение, совершенно равнодушные к двум маленьким людям, застрявшим в их толще.
– Знаешь… что самое странное? – Эйвинд внезапно заговорил, и в его голосе появились новые нотки. – Я не чувствую… страха… Только… сожаление… что не успел… сказать столько вещей…
Алехандро посмотрел на диктофон. Красный огонек все еще мигал, как маленький сторожевой огонек в этой ледяной пустыне.
– Тогда… скажи сейчас… – прошептал он. – Мы… записываем…
И в течение следующих часов они говорили. Обо всем. О детстве. О первых восхождениях. О женщинах, которых любили. О словах, которые не сказали. Их голоса, сначала хриплые и прерывистые, постепенно набирали силу, словно находили энергию в этих воспоминаниях.
Пещера внимала им, роняя ледяные слезы. Капли падали на пол, замерзали, снова таяли – бесконечный цикл, в котором, казалось, заключена вся суть жизни. Рождаться, таять, снова замерзать. И так – вечность.
Четвертые сутки. 15:42 дня
Ледяной собор, в котором они оказались, преобразился за последние часы. Стены, прежде покрытые лишь слоем инея, теперь сверкали сложными барельефами – вода, просачивающаяся сквозь толщу ледника, замерзала причудливыми волнами, создавая иллюзию застывшего водопада. В свете фонаря эти ледяные образования переливались всеми оттенками голубого – от почти прозрачного у основания до глубокого сапфирового цвета в толще.
Алехандро осторожно провел пальцем по ледяной стене, ощущая под кожей сложную текстуру – здесь гладкие, отполированные участки, там шероховатые наросты, напоминающие кораллы. Его дыхание, тяжелое и прерывистое, оставляло на поверхности инея мгновенно замерзающие узоры.
"Посмотри…" – его голос звучал хрипло, но в нем появились новые нотки – что-то вроде удивленного восхищения. "Лед… он ведь живой. Дышит. Двигается. Мы думаем, что замерзли здесь… а на самом деле… мы внутри огромного… живого организма…"
Эйвинд медленно повернул голову. Его лицо, покрытое слоем обмороженной кожи, напоминало древнюю фреску – бледное, с трещинами, но удивительно спокойное. Глаза, окруженные темными кругами, все еще сохраняли остроту взгляда.
"В Норвегии… есть легенда…" – каждое слово давалось ему с усилием, но он говорил четко, будто эти мысли ждали своего часа годами. "Что ледники – это… дыхание земли. Вдох – лед наступает… выдох – отступает…" Он кашлянул, и капли крови оставили алые брызги на льду. "Мы сейчас… в легких… этого великана…"
Алехандро кивнул, наблюдая, как его собственное дыхание превращается в ледяные кристаллы в воздухе. Он достал диктофон – пластиковый корпус теперь был покрыт тончайшей ледяной коркой, которая хрустела под пальцами.
"Четвертый день…" – начал он, затем сделал паузу, переводя дыхание. "Три… сорок два… дня. Мы говорим… о странных вещах… О том… что действительно… важно…"
Он передал диктофон Эйвинду. Тот взял его обеими руками – пальцы, синие от холода, с трудом сгибались, но держали устройство с неожиданной нежностью.
"Я думал… о первом снеге…" – голос норвежца внезапно стал мягче. "Мне было шесть… Мать разбудила… ночью… Вывели во двор… в одних пижамах… Снежинки падали… такие огромные… Я пытался… поймать их ртом… А отец… стоял и смеялся…" Он замолчал, глядя в потолок пещеры, где ледяные сталактиты образовывали фантастический узор. "Почему… я забыл… об этом… до сегодня?"
Алехандро наблюдал, как по щеке Эйвинда катится слеза. Она не замерзала сразу, как раньше – в пещере стало теплее, или их тела окончательно теряли тепло?
"У меня… другое воспоминание…" – взял он диктофон. "Луиса… ей было три… Мы сидели… на кухне… И вдруг… она берет мое лицо… в ладошки… и говорит… "Папа… ты красивый"… Просто так…" Его голос дрогнул. "Я тогда… смутился… отмахнулся… А сейчас… понимаю… это был… самый искренний… комплимент… в моей жизни…"
В пещере воцарилась тишина, нарушаемая только мерным капаньем воды. Каждая капля, падая в маленькую промоину на полу, издавала чистый, почти музыкальный звук – будто пещера аккомпанировала их воспоминаниям.
"Знаешь…" – Эйвинд внезапно улыбнулся, и это было самое страшное и самое прекрасное, что Алехандро видел за эти четыре дня. "Мы сейчас… как те старики… у пирса… в рыбацких деревнях… Сидим… вспоминаем… жизнь… Только вместо моря… у нас… ледник…"
Они засмеялись – хриплый, надтреснутый смех, который перешел в кашель, а затем снова в смех. В этом ледяном склепе, на