Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер

– Сорок часов под снегом, – прошептал он в устройство. – Температура падает. Эйвинд… – он перевел фонарь на напарника, — у него опухоль на плече увеличивается.

Луч света выхватил из темноты лицо Эйвинда – впалые щеки, синие губы, ресницы, покрытые инеем. Но страшнее всего были глаза – два темных озера, в которых плавала какая-то новая, чужая решимость.

– Зачем ты это записываешь? – Эйвинд внезапно заговорил, не отрывая взгляда от ледяного потолка. – Для спасателей? Для истории? Или… – он медленно перевел взгляд на Алехандро, – для нее?

Алехандро почувствовал, как что-то холодное сжало ему горло. Не мороз – что-то другое.

– Для Луисы. На случай если…

– Врешь, – Эйвинд резко вдохнул, и пар от его дыхания заклубился в свете фонаря. – Ты записываешь для себя. Чтобы наконец услышать правду.

Тишина между ними стала такой плотной, что даже вечный треск льда на мгновение стих.

– Хорошо, – Алехандро сжал диктофон так, что пластик затрещал. – Давай поговорим о правде.

Он повернулся к Эйвинду, и вдруг понял – здесь, в этой ледяной могиле, они больше не альпинисты, не мужчины, не люди с именами и прошлым. Они просто два куска плоти, затерянные во тьме, с одинаковым страхом в глазах.

– Почему ты действительно позвал меня? Не как гида. Как человека.

Эйвинд засмеялся. Звук был страшный, будто ломающийся лед.

– Потому что ты единственный, кто знал его. По-настоящему.

"Его". Магнуса. Брата. Того, кто остался в горах пять лет назад.

Алехандро закрыл глаза, и перед ним всплыл образ – высокий светловолосый парень с вечной улыбкой. Магнус всегда смеялся громче всех в хижине, всегда делился последним шоколадом.

– Он говорил о тебе, – прошептал Алехандро. – В тот день. Перед…

– Перед тем как сорваться. Да, – Эйвинд закрыл глаза. – Он звонил мне. За час до падения. Просил прощения.

Алехандро почувствовал, как что-то горячее катится по щеке. Слеза? Она тут же замерзла, оставив на коже ледяную дорожку.

– За что?

– За то, что украл у меня жизнь, – голос Эйвинда раскололся. – Я должен был быть там. В тот день. Но заболел. И он пошел вместо меня.

Снаружи завыл ветер. Но теперь это был не просто звук – это был крик. Крик всех, кто остался в горах. Крик Хавьера. Крик Магнуса.

– А ты? – Эйвинд внезапно схватил его за руку. Его пальцы, несмотря на перчатки, жгли кожу. – Почему ты каждый год возвращаешься на этот чертов склон?

Алехандро посмотрел в темноту. И увидел не лед, а кухню в Бильбао. Увидел, как Хавьер смеется, наливая ему вина. Как хлопает по плечу. Как говорит: "Завтра пойдем по легкому маршруту, старик".

– Потому что я знал, – прошептал он. – Я видел трещину. За день до… Но не сказал.

Тишина между ними стала такой густой, что ее можно было резать.

– Почему?

Алехандро глубоко вдохнул. Воздух обжег легкие.

– Потому что он был лучше меня. Во всем. – Он впервые за сорок часов распрямил плечи. – Лучшим гидом. Лучшим мужем. Лучшим отцом. И я хотел… хотя бы один раз… быть первым.

Эйвинд медленно кивнул. Потом неожиданно рассмеялся. По-настоящему.

– Боже, какие же мы идиоты.

Алехандро тоже засмеялся. И вдруг понял – они не плачут. Они смеются. Смеются над всей этой нелепостью. Над тем, что годами носили в себе эти тайны. Над тем, что потребовалась ледяная могила, чтобы наконец сказать их вслух.

– Знаешь что? – Эйвинд вытер лицо рукавом. – Если мы выберемся…

– Когда, – поправил Алехандро.

– Когда мы выберемся… – Эйвинд улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское, – я куплю тебе самое дорогое вино в Осло. И мы выпьем. За них.

– А я отведу тебя к тому дурацкому памятнику троллям. Который ты ненавидишь, – Алехандро почувствовал, как в груди что-то разжимается.

Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не враждебной. Почти… мирной.

Алехандро посмотрел на диктофон. Красная лампочка все еще мигала. Где-то там, в другом мире, эти слова, может быть, услышит Луиса. И поймет.

Поймет, что ее отец – не герой. Просто человек. Со всеми его страхами, ошибками и…

– Эйвинд?

– М?

– Спасибо.

Норвежец ничего не ответил. Но в темноте его рука нащупала плечо Алехандро и сжала его. Ненадолго. Ровно настолько, чтобы сказать без слов:

"Я тоже".

Снаружи ветер стих. Ненадолго. До рассвета.

Третьи сутки. 14:53 дня

Ледяной грот превратился в их мир – замкнутый, дышащий, живой. Стены, покрытые причудливыми узорами изморози, напоминали застывшие волны. Каждый выступ льда сверкал в свете фонаря, как драгоценный камень – здесь синеватый, там с зеленоватым оттенком, где-то абсолютно прозрачный, словно стекло. Воздух пах снегом, но не свежим, а старым, слежавшимся, с едва уловимыми нотами железа и чего-то минерального – возможно, микроскопических кристаллов соли, принесенных ветром с далеких океанов.

Алехандро медленно открыл глаза. Ресницы слиплись от кристалликов льда, образовавшихся за время короткого забытья. Каждый морг причинял боль – будто веки были усыпаны мельчайшими осколками стекла. Он провел рукой по лицу, счищая иней, и почувствовал, как кожа, обветренная и потрескавшаяся, отвечает жгучей болью на каждое прикосновение.

"Сколько?" – его голос звучал хрипло, слова вырывались клубами пара, которые тут же замерзали в воздухе, превращаясь в крошечные ледяные иголочки, оседающие на одежде.

Эйвинд, прислонившийся к ледяной стене, медленно поднял руку с наручными часами. Циферблат был покрыт тонким слоем инея. Его пальцы, обычно такие ловкие и сильные, теперь двигались с трудом, будто принадлежали другому человеку.

"Семьдесят… два часа," – произнес он, тщательно выговаривая каждое слово. Его голос звучал глухо, будто доносился из глубины ледника. "Если верить… исследованиям… после семидесяти двух часов… без сна… начинаются… когнитивные нарушения."

Алехандро кивнул, чувствуя, как это простое движение отзывается болью в шее. "Значит… еще есть… куда падать." Он попытался улыбнуться, но потрескавшиеся губы кровоточили, оставляя на языке солоноватый привкус.

Они больше не включали диктофон. Вчерашний разговор висел между ними плотной пеленой – неловкой, но в то же время освобождающей. Те слова, что прозвучали в темноте, изменили что-то между