Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Он потянулся к узлу, лежавшему у стены, и остановился. Обгорелая щепка оставалась завернута в ткань. Доставать её сейчас значило использовать ребёнка из прошлой жизни как доказательство в споре, который не имел к нему отношения.

— Сегодня под водой я перестал бояться. — На миг. Не потому, что придумал, как выбраться. Просто тело позволило ещё немного. И я подумал: успею. Может, это я решил. А может, ему всё равно, кого тащить на берег, пока есть возможность двигаться.

— Ты тащил людей и прежде, когда не знал, что можешь уцелеть.

— Прежде я тоже не всегда понимал, что делаю.

Руднев устало потёр переносицу. Он выглядел человеком, которого попросили определить болезнь без осмотра и требовали немедленно пообещать выздоровление.

— Михаил, я не могу сказать, что ты останешься прежним. Никто не остаётся. Но и говорить, будто внутри тебя кто-то готовится занять освободившееся место, у меня оснований нет. Ты боишься возможности. Она от этого не становится ни доказанной, ни невозможной.

— Прекрасно утешили.

Лекарь вздрогнул, как от случайного толчка. Я сразу пожалел о тоне.

— Простите.

— Я тоже хотел бы тебя утешить. И меня самого это касается. Мне ведь хочется, чтобы твой пассажир однажды согласился пожить ещё у кого-нибудь. Очень хочется. Потому и спрашиваю: сколько в нашем названии наблюдения, а сколько желания.

Я перевел взгляд на руки Руднева. Лекарь сцепил их на коленях; большой палец медленно растирал сустав соседнего. Ему было пятьдесят с небольшим, возраст, который в прежней жизни не счёл бы старостью. Здесь я видел перед собой уставшего человека, пережившего множество чужих ран, дурной пищи, холода и бессонных ночей. Никакое сравнение с прежним временем не помогало.

— Вы не думаете, что вместе с ним получите что-нибудь лишнее?

— Думаю. Потому и не подставляю тебе руку каждый вечер. И Щеглову не позволил…

Руднев замолчал. Это имя вошло в разговор слишком легко, а дальше говорить стало трудно обоим.

Из-за двери донёсся голос Кочетова: он спрашивал, можно ли занести котелок. Я ответил не сразу. Семён, решив, что не расслышали, повторил громче, и Руднев велел входить. Молодой солдат поставил еду на лавку, старательно не глядя на них, хотя совершенно очевидно понял, что помешал. Потом ушёл, забыв забрать пустую миску.

Я ел медленнее, чем прежде. Голод ещё держал, но уже позволял замечать вкус. В похлёбке попадалась разваренная крупа, пахло луком и дымом. Руднев взял себе немного, соскрёб ложкой прилипшее ко дну и заметил, что Климов опять ухитрился выпросить еды на всех.

— Я всё равно буду называть его симбиотом.

— Называй, но не потому, что доказал.

— Я услышал.

— Просто иначе страшно. Всё время страшно. Даже когда всё хорошо, когда ничего не болит и люди радуются, что я могу работать за двоих. Я не хочу каждый раз думать, сколько меня ещё осталось.

Он удивился, как спокойно это получилось произнести. Руднев подвинулся и снял с верёвки подсохшую рубаху. Проверил ворот, погрел ткань у печи и подал так буднично, будто мы весь вечер обсуждали погоду.

— Тогда не будем сейчас. Рука у тебя твоя, сколько бы ты ни сомневался. Поднимай осторожнее.

Хотелось спросить, узнает ли Руднев перемену, если однажды с ним станет говорить кто-то другой. Но усталость оказалась сильнее страха.

Когда мы улеглись, Алексей Матвеевич некоторое время шарил в карманах, разыскивая маленькую записную книжку. Я слышал, как скребёт перо, и смотрел на полоску света под дверью.

— Только лишнее не записывайте.

— Ты про что?

— Про защиту психики. То что написано пером не вырубить топором. Бумага все стерпит, но лишнего все таки не стоит.

Перо остановилось. Руднев закрыл книжку.

— Хорошо.

Следующие два дня ушли на новую переправу и ожидание, пока подсохнет поклажа. Я чувствовал себя слабее, чем привык. От резкого движения подступала тошнота, а перевязанная рука плохо держала вес; незнакомая внутренняя работа шла своим порядком и не собиралась сообразовываться с дорожными планами.

Ваня сначала прятался за матерью. На второй день подошёл сам, показал оторванный ворот рубахи и спросил, почему я не развязал тесёмку. Пришлось объяснить, что не сумел найти узел. Мальчик подумал и продемонстрировал, где следовало тянуть.

— Теперь буду знать, — с улыбкой произнес я.

Ваня остался доволен и отправился разыскивать отца. Руднев наблюдал из дверей, но ничего не сказал.

Когда пришло время грузить ящики, Кочетов решительно отстранил его от края подводы. Семён смутился от собственной дерзости, покраснел и стал объяснять, что Руднев запретил, а они с Павлом справятся.

— Верёвку под днище пропусти, — сказал он только. — За крышку не бери.

Ящик подняли без меня. Это оказалось обиднее, чем ожидалось, и одновременно принесло такое облегчение, что пришлось отойти за телегу, будто проверяя заднее колесо.

Жилин ехал с нами до самого Омска. О сломанной поперечине он больше не спрашивал. Аксинья иногда передавала мне кусок хлеба или варёную репу, завёрнутую в край чистой тряпицы. Каждый раз говорила, что осталось лишнее, хотя по тому, как Ваня провожал еду взглядом. Я понимал цену этой щедрости и делил её с мальчиком.

Поздним вечером, на последнем постое перед городом, я достал забытый в кармане обломок карандаша. На чистой стороне дорожного листка записал сегодняшнюю дату, имена спутников и вопрос, который не решился задать Рудневу. Прочёл, долго смотрел, затем зачеркнул только вопрос. Имена оставил.

Утром над дорогой стояли белые облака. В низинах ещё блестела вода, но колёса уже шли по сухой, затвердевшей колее. Климов показывал впереди место, где скоро должен был открыться Иртыш. Мы сидели с Рудневым, и я впервые за несколько дней не прислушивался к тому, что происходит внутри собственного тела.