Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Ты чего усмехаешься? Тут глубоко.

— Я не про дорогу.

— А ты про неё думай пока.

Усмехаться я перестал почти сразу: на ближайшем шаге вода полезла через край сапога, и думать о постороннем стало некогда. У повозки впереди осело правое колесо. Возница приподнялся, собираясь погнать лошадь, но проводник рявкнул на него, и тот замер с поднятой рукой. Я уже подходил к задку: подхватим, вытолкнем, чего тут ждать?

— Не тронь пока, — остановил меня мужик. — Соседнее утопишь. Жерди несите, что сзади привязаны.

Мы с Кочетовым принесли жерди. Пришлось подлезать к колесу сбоку, стоя в воде почти по колено. Хотелось торопиться, а проводник всё проверял, двигал концы, заставил нас переставить одну жердь. Семён, удерживавший её возле ступицы, тихо ругался сквозь зубы.

— Руку дальше от колеса, — сказал я ему. — Придавит.

Парень послушался сразу. Хоть в этом злополучная зимняя поездка пошла на пользу. Когда проводник разрешил, мы налегли вместе. Лошадь шагнула, колесо поднялось на жердь и с мокрым чмоканьем вышло из ямы. Я едва удержался на ногах; Семён схватил меня за рукав и сам плюхнулся коленом в воду.

— Ладно, — выдохнул он, поднявшись. — Всё равно мокрый.

Я помог ему выбраться на край колеи. Советовать проводнику, как лучше устроить дорогу, не хотелось. Спросил только, где ещё придётся слезать, и запомнил место, которое он показал. До жилья он нас всё-таки довёл. Небольшой постоялый двор стоял на сухом бугре; у ворот торчали обломки старой оси, на заборе сушилась рогожа. Пока мы вытряхивали воду из обуви, проводник договорился остаться и утром довести нас до переправы. Там, по его словам, ещё можно было пройти с нашей поклажей, если вода за ночь не прибавит.

Я расплатился за ночлег, купил еды и пересчитал оставшееся. Из собственных денег ушло гораздо больше, чем я представлял. По отдельности траты легко объяснялись: еда, задержки, починка, тёплая вещь, замена того, без чего дальше нельзя. Сложенные вместе, они съели заметную часть запаса, который мы собирались пустить на совсем другие нужды. Я снова раскрыл дорожные записи и свёл расходы, хотя заранее знал, что от этого ничего не изменится.

В Омске требовалось устроиться, а затем найти средства на работу: купить инструменты и посуду, подобрать место, где можно спокойно наблюдать и вести записи. Я хотел завести какое-нибудь дело, чтобы не зависеть от жалованья при каждой покупке. Какое именно дело, для кого и откуда возьмётся первоначальная сумма — с этим до сих пор было плохо. Почему-то казалось, что по приезде всё станет виднее. По приезде, может, и станет. Только деньги исчезали уже сейчас. Руднев сидел возле окна и писал своему омскому товарищу. Я не собирался портить ему вечер собственными подсчётами, но он заметил раскрытый кошелёк.

— Что, много осталось?

— Меньше, чем хотелось бы.

— Стало быть, живы будем.

— На дорогу хватит. А потом? Нам ведь для работы понадобятся деньги.

Он отложил перо.

— Есть мысль, где взять?

Я покачал головой. У соседнего стола спорили об овсе, Кочетов сушил портянки, из сеней тянуло запахом щей, и среди всего этого мне внезапно расхотелось излагать наши великие планы.

— Жалованье будет, — сказал я. — Но вы сами понимаете…

— Понимаю. И ты понимаешь. Давай начнём с простого.

Он придвинул мне письмо.

— Про дорогу я написал. Про помощь с жильём тоже. Допиши внизу: прежде всего нужно сухое помещение. Не такое, где весной по стенам течёт. И чтобы дверь запиралась.

— Для нашей работы?

— Для книг, Михаил. Сперва перестанем на них спать. Насчёт опытов подумаем, когда будет где разложить книги и записи.

— Дом?

— Хорошо бы. Но если найдётся сухая комната, я от неё не откажусь. Товарищ мой не волшебник. Пусть узнает, что возможно, а кому прошение подавать — разберёмся на месте.

Я поискал свободное место под его мелкими строчками. Хотел написать покороче, но вместо просьбы опять полезло что-то служебное, с «необходимостью размещения». Руднев прочёл через плечо и постучал пальцем по слову.

— Сухую комнату просим. Не полк на постой.

Я зачеркнул начало, дописал проще. Последняя строка не поместилась, пришлось передать перо Алексею Матвеевичу: его буквы умели жить теснее моих. Ответа на вопрос, где брать деньги на исследования, у нас по-прежнему не было, однако теперь хотя бы стало понятно, о чём просить первым делом. Я убрал записи, присел возле сундука и потрогал ремень, которым Тимофей затянул его ещё в Польше. Кожа потемнела от сырости, у пряжки проступил свежий залом. До нового места она пока держалась.

Утром мы поднялись рано. Над низинами висел туман, а солнце пробивалось сквозь тонкую облачную пелену. Вода по сторонам дороги лежала спокойно, отражала бледное небо и редкие ивы. После вчерашнего сапоги не успели просохнуть. Я устроился так, чтобы вытянуть ноги, и впервые за несколько дней подумал: может быть, сегодня проедем без особых приключений. За поворотом чернела группа подвод: лошади стояли плотно, а люди ходили между колёсами. Проводник привстал на облучке, вгляделся и натянул вожжи.

— Опять ждут. Видать, настил унесло.

Я поднялся, придерживаясь за борт. За ивами открылась широкая серая вода. Она двигалась быстро, несла ветки и остатки льда; возле торчащих столбов крутилась вывороченная доска. Дорога упиралась в грязный берег, а дальше прохода не было видно. Руднев поправил очки и посмотрел на меня, а я осторожно сел обратно, стараясь не толкнуть его коленом. До Омска мы пока не добрались.