что все еще жив? – пепел с сигареты упал на спецовку, отчего пришлось встать и вернуться за обшарпанный стол, чтоб затушить бычок, отправив его в последний путь к остаткам томатных бычков, – Так, о чем это я? А, ну да… Дашка нашла себе нового хахаля. Когда-то ты думал, что эта милая девочка с горящими глазами – твоя первая и единственная любовь, но со временем как-то все поугасло. Как и ее глаза, утратившие юный задор и способность просто радоваться жизни. Нельзя долго оставаться узником чувств. Это ломает. Это убивает! Но все равно в былые годы ты бы башку ему оторвал. Это твоя женщина и ничья больше. После тебя лишь в монастырь! Проблема многих в том, что они не понимают очевидных вещей. Слишком поздно, но и ты понял, как устроен мир: сейчас-то бабе по велению души, да по велению разума, одной ребенка не поднять. Родители помогут, но они уж тоже не молоды. А так хоть какая-то поддержка. Да, и расстались вы так себе. Ты ж выбрал Ксюху, разлагаемую пошлостью, что включалась после легкого хихиканья, а не ее… Поддался натиску красивой женщины. Хотя не так… Ты выбрал страх, а не свободу с любимой! Ты боялся Болта, потому-то так и вышло. Плыл по течению. Ох, уж эти рискованные связи… Ксюха-Ксюха. Интересно, выжила она после той аварии или нет? Кто ж знает? Не у кого узнать-то… Родители не знают, пацаны все в могиле. По твоей, между прочим, вине. Володя. Костик. Паха. Кулек. Всю свою жизнь они шли по лесу, полному капканов, хищных зверей, разбойников и прочих тварей. Смерть оказалась ближе, чем кто-либо думал. Лишь Оська один остался жив. Фартовый гад. Бандосов-то всех попересажали, а менты его и не искали. Ничего не угрожает. Вот он и кинул тебя, даже несмотря на то, что ты его спас. В аэропорт метнулся, дабы он до Белска не доехал. А то б и его там на ремни порезали. А разве ж люди ценят такое? Конечно же, нет. Как говаривал старина Брюс: «Истинное наблюдение начинается, когда человек избавляется от заданных установок». Ого, помнишь еще чего-то… Так вот этот гад и кинул тебя, как только перестал бояться. Как все предсказуемо! В Москву рванул. А чего бы и нет? Вот она… В окно видно, считай! Восемьдесят километров. В Москве ж куча возможностей. В Москве же все бабки мира. А как все начиналось? Пришел тогда к нам. Без слез не взглянешь. Слишком много добродушия, как будто в детстве упал в чан с наивностью. Нет, башка-то у него варила, но теория – пять, практика – два, садитесь, товарищ Доцент. Кто этот алмаз огранил до бриллианта? Ты, Евген, кто ж еще-то? И где ты, а где он? Теперь Оська там важный хер. И не Оська, а Осип… Осип Батькович! Не дозвониться, как до Кремля. Даже мать из Белска забрал. На «Мерине» ездит. Дай-ка я ему наберу и расскажу, кому и что он должен! – позвонить не вышло, кнопочная «Nokia» объявила о том, что абонент не может разговаривать, ибо очень занят. – Хер мамин, блять! А ты, Евген, пьешь дешевую водку с бычками в томатном соусе после того, как целый день горбатился на какого-то буржуя столичного. Почему так несправедлива жизнь? Почему? – Маркин налил себе еще водки и залпом выпил, занюхав рукавом, – И ни конца, ни края тьме, что в душе моей обрела естество. А в ней ведь прячутся самые страшные грехи. Жить и думать, что боли не будет – самые мощные грабли, на которые наступали люди. Так бытие и пролетает пред глазами, оставив несбыточные мечты где-то в далеких чертогах сознания».
В бытовку зашел строитель лет пятидесяти по кличке Афанас, длинный и тощий, как палка, рожа его забыла о существовании бритвы. Пришел с подарками для души. Подмышкой он держал литровую бутылку самогонки.
– Чего грустишь, Евген? – ухмыльнулся тот и уселся на лавочку напротив.
– Я мертв внутри. Не чувствую ничего. Я на свободе, но душой в тюрьме. Нет вкуса к жизни. Да и жизнь ли это? Жалкая тень. Фальшивка. Копия. Хотелось лишь бы миг еще пожить… Мгновение. Оказаться у дома, родного дома, посмотреть на свой двор. Одним глазком. Мне бы хватило на годы, но увы… Кругом сети и мимо них не проплыть. Куда ни сунься, все равно окажешься на сковородке. Под приправами. Подадут к овощам, чтоб какой-то упитанный буржуй сунул тебя в рот и перегрыз хребет, наслаждаясь от гастрономического оргазма. Вокруг одни подлецы. Лицемеры. Ненавижу. Все прогнило! Все! Если бы этот мир мог быть нормальным, то и жить в нем хотелось, а не выживать. Я устал, понимаешь, я устал ходить средь могил и сталкиваться с призраками. Я виноват, что так жил. Мы все виноваты. Я, ты, они, мы… Черт подери эту клятую планету. Я так больше не могу. Они приходят ко мне каждую ночь. Все те, в чьей смерти виновен. Кричат, стонут, молят о помощи. А что я могу сделать? Чем помочь им? Я здесь среди живых. Почему? Сбежал, как трус. Сдался. Противен себе. Противен им. Душа моя страдает, не могу… Не могу! Ты понимаешь меня? Нет, ты не понимаешь меня… Ни черта! Хватит, слышишь? Хватит! Я мертв внутри, я мертв.
– Слышь, философ, ты посмотри, чего я принес? Ты продолжишь языком чесать или мы пить будем? – Афанас щелкнул по бутылке до звона, – Печаль он тут изображает. Руки, ноги есть? Глаза видят, уши слышат, рот пиздит? Чего унывать?
– Наливай!
– А вот и налью! – самогонка обрела форму стакана, – Какой бы статус и финансовое состояние не имел человек, он всегда готов предаться таинству дегустации сивухи чьей-то бабки.
– Завтра полы заливать будем, в курсе, да? – Маркин чокнулся с товарищем и лупанул.
– Да, черт бы с ней с этой работой… Давай о чем-нибудь другом…
– О чем? У меня тут вся жизнь на этих тринадцати сотках. У тебя, кстати, тоже.
– Что это? Я ж не ты, целыми днями тут сидеть. Есть работа, окей, нет работы, я – вольный человек, а не загнанный конь… А как все знают, загнанного коня чаще всего ждет порция свинца, потому я решил дать себе еще время пожить.
– Вот и я вольный человек.
– Только сиднем тут сидишь. То тут, то там, будто сам