Небесный этюд 3 - Слава Лунич

В кабине было холодно так, что пальцы в перчатках деревенели уже к тысяче. Стекло изнутри покрылось инеем по краям, и я протирал его тыльной стороной перчатки, а заодно протёр глаз, который начал слезиться.

Шли на девятистах под самой кромкой. Кузьмин с Лапшиным чуть выше и правее, Дорохов с Ярцевым за ними, Косых с ведомым замыкали. Артём держал своё место справа и сзади, и за весь вылет мне ни разу не пришлось искать его.

Внизу всё было побелевшее и потому все, что надо, было отлично видно. Насыпь шла с севера на юг почти прямой линией, на разъездах стояли составы, и разгруженное лежало вдоль пути чёрными прямоугольниками под сетями. От разъездов в лес и дальше на запад уходили санные дороги, накатанные за ночь до блеска, и по ним ползли обозы, растянувшись на километр и дальше. Один состав разгружали среди дня: с платформ стягивали что-то длинное, накрытое, и вокруг копошились люди.

Столько под один плацдарм не свозят, чтобы оно там стояло. Я знал, что ждать недолго, а вот какого числа, кто знает.

‐ «Кама», я «Липа». Севернее вас одиночный, высота большая, идёт вдоль дороги.

Нашёл я его глазами почти сразу. Он шёл тысячах на шести в разрыве между слоями, и след тянулся за ним ровной белой ниткой, загибаясь к югу. До него было пять километров вверх.

‐ «Липа», вижу его. Не достану.

‐ Понял, «Кама».

Он прошёл над нами дважды, не спеша, и убрался на запад. Мне это не понравилось. Он всё высмотрел и доложит. Разъезды нанесут на карту, и если у немца найдётся десяток бомбардировщиков и пара лётных дней, сюда придут на этой неделе.

‐ Первый, я третий, — Кузьмин говорил в эфире редко и всегда по делу. — Под нами дымы. Три штуки, у самого леса.

Их я видел. Это топили землянки у выгрузочной площадки, делали это в открытую средь бела дня. И было понятно почему: за неделю их никто не тронул, и они привыкли. Лапшин на двадцатой минуте доложил о колонне на дороге, а через полминуты уточнил, что это наша и идёт от реки порожняком.

На тридцать второй минуте из облака вывалилась пара. Шла она с юга с превышением метров в триста и двинулась вниз наискось, целясь мне под хвост. Увидел их Косых.

‐ Первый, сзади сверху пара, с превышением!

Я развернул восьмёрку им в лоб. Восемь машин, разворачивающихся навстречу, снизу выглядят неприятно, и они поняли это раньше, чем мы сошлись. Ведущий задрал нос, оба потянулись вверх и ушли в облако там же, откуда вышли. Выстрелить не успел никто.

‐ Не преследовать. Всем на местах.

‐ На местах, — отозвался Косых.

За ними я не пошёл бы при любом раскладе. Под нами лежали двенадцать составов, а в облаке над нами могло быть что угодно, и уходить туда восьмёркой ради пары, которая уже показала, что драться не будет, не стоило. Смена подошла в срок, Опарин прошёл в стороне, качнул плоскостями, и я повёл группу домой.

Первое, что я заметил, была «Липа». Она стала слышаться будто из-под подушки, и я подумал: у них там своя жизнь, могло сесть питание, могли перейти на запасную. Потом Артём не ответил на запрос, а он всегда реагирует, хотя бы двумя щелчками.

Я перекинул тумблер и вернул на место. В шлемофоне не было даже шороха, и списывать это уже было не на кого. Радио питается от генератора, а когда генератор перестал давать зарядку, остается аккумулятор, и никто не может сказать, сколько он ещё протянет. Когда генератор встал на самом деле, я не знал: на амперметр за весь вылет я не глянул ни разу, да и никто не смотри, пока в шлемофоне есть связь.

Ненавижу быть немым. Сидишь в общем строю, всё видишь, всё понимаешь и не можешь сказать ни слова. Я подтянулся к Кузьмину слева так близко, что видел его лицо за стеклом. Постучал пальцем по шлемофону и махнул перед собой раскрытой ладонью: нету. Потом показал на него и вперёд. Он смотрел секунды две, кивнул и вышел вперёд, на моё место.

Дальше я сделал то, о чём мы договаривались в мае сорок третьего, когда сводили волну с бомбардировщиками Бирюкова: вышел вперёд и вправо. Это значило «идём домой».

Кузьмин взял группу и повёл её широко с запасом по времени, а мне оставалось держаться и смотреть. Артём подобрался ближе, чем ходит обычно, и шёл так всю дорогу, раза три вылезал вперёд, чтобы я его видел.

Над полем я не стал становиться в круг. Пара Юдина шла с юга на посадку, я их видел и знал, что меня они не ждут, поэтому вылез вперёд, выпустил ноги задолго до разворота и протянул низко вдоль старта, чтобы на земле разобрали, что связи у меня нет и что сажусь я первым.

Со старта дали зелёную, когда я был уже на прямой. Юдинские отвернули вправо и ушли на второй круг. Сел я нормально, укатанный снег держал хорошо, и на пробеге меня немного потянуло влево, но это не из-за полосы.

Кондрат ждал у капонира, перекинув чехол через руку. Пока я расстёгивал замки, он успел зайти спереди и уже смотрел вверх, в мотор.

‐ Что там у тебя, командир?

‐ Радио сдохло. И прицел не горит.

‐ Понятно. — Он шагнул на крыло. — Значит, генератор. Ничего другого тут быть не может.

Заболотный подъехал через десять минут. Обошёл машину, постоял, глядя, как снимают лючок, и заговорил вслух сам с собой.

‐ Щётки? Щётки могли. А могло и валик срезать. Если валик, то менять весь узел, а его у меня нет. Если щётки, к вечеру полетит.

Оказались щётки. Стёрлись обе и притом неровно, одна короче другой на треть. Кондрат вытащил их, положил на ладонь и держал так, пока инженер не посмотрел и не кивнул. Аккумулятор сняли и повезли на зарядку к БАО за четыре километра, и Заболотный тут же принялся считать, сколько батарей в полку заряжено, сколько на машинах и сколько успеют привезти к утру.

‐ Полтора часа туда и обратно, если дорога в порядке.

Батя пришёл на стоянку сам и спрашивал стоя, не заходя под плоскость, про одиночного: высота, курс, время. Про пару: откуда появилась и куда ушла. Кузьмин ответил, что вверх и на юг, Батя переспросил, вверх или всё-таки вверх