Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Коптилка затухала, я подкручивал фитиль. За стеной кто-то встал, прошёл в сени и вернулся, а Пахомыч во сне разговаривал с кем-то насчёт замка.

Вышло четыре страницы с обеих сторон и я их дважды перечитал. Что со мной в этот вечер случилось, я так и не понял. Осознанного решения не было, повода тоже. Просто в какую-то минуту стало ясно, что кроме этой семьи у меня здесь никого нет, а у них нет никого, кроме меня.

Сложил, надписал. Ложась, посмотрел на часы: половина четвёртого. Через час кому-то топить печь, и по списку выходило, что Ярцеву.

Утром я отдал письмо Ковригину. Он взял его, взвесил на ладони, посмотрел на толщину и на меня.

‐ Тяжёлое.

‐ Ну.

‐ Дойдёт. — Он положил его в стопку, которая уходила. — Адрес перепиши крупнее и не заклеивай. Через цензора всё равно пойдёт развёрнутым.

Мороз нагрянул в ночь на третье. К утру грязь у капониров стояла твёрдая, каблук на ней следа не оставлял, а колея, накатанная за ноябрь, застыла гребнями в две ладони, и полуторка проезжала по ней, гремя пустыми бидонами. Шофёр в конце концов свернул на целину вдоль обочины.

Заболотный вышел на полосу в седьмом часу с фонарём, прощупал её палкой до середины и вернулся за лошадью. Меринка Спиридоныч дал до обеда и с условием, что вернут не загнанного. До обеда меринок и таскал волокушу из двух брёвен, связанных проволокой, а следом шли пятеро с лопатами и сбивали то, что осталось. К полудню полоса стала ровной, и по ней можно было идти, не глядя под ноги.

Сухо. За одно это декабрю можно было простить всё остальное. Вода в бочке у крыльца схватилась за ночь коркой льда в палец толщиной. Портянки, которые с ноября развешивали на ночь у плиты и снимали утром почти такими же сырыми, теперь просыхали, если успеть занять место. Землянки у стоянок перестало подтапливать снизу, и связисты, ходившие две недели по доскам, разобрали их и подбили ими нары, у которых с осени разъезжались настилы.

Летали в ту неделю мало. Небо стояло закрытое на восемь баллов с нижней кромкой на тысяче с небольшим, немец над плацдармом показывался редко. Кондрат вторые сутки лазил у меня по клапанам, ставил зазор щупом на каждом, и к нижним подбирался лёжа на спине. У соседнего капонира промывали фильтры в бензине, Клава разобрала обе пушки и набивала ленты заново, остальные обкладывали землянки дёрном, таскали воду из колодца.

Грузовик нашёл Пахомыч. Ходил за деревню смотреть, нет ли где целого кирпича на трубу, и вернулся с известием, что в яме за кирпичным сараем стоит немецкая машина и стоит, похоже, давно.

Смотреть пошли вчетвером. Тяжёлый «Бюссинг» тонны на четыре с половиной, и кузов у него не бортовой, а закрытый: дощатый фургон с одностворчатой дверью сзади. Левая половина кабины разбита, стекла нет, крыло смято внутрь. Радиатор пробит осколком в двух местах, скатов на задней оси нет, сняли их до нас и, судя по срезанным шпилькам, торопились. Мотор стоял на месте и даже под брезентом, притянутым проволокой к раме.

Тянули полуторкой, а под задние колёса подкладывали жерди, и всё равно вытаскивали больше двух часов. Яма была глинистая, за осень её залило, потом прихватило морозом, и лёд под скатами ломался пластами, а машина каждый раз садилась обратно. Спор из-за неё начался тем же вечером и тянулся потом неделю.

‐ Машину нашёл я, — Пахомыч держался за борт рукой, как за своё. — Значит, я её и веду.

‐ Ты механик, — Заболотный смотрел не на него, а на раму. — Вся техника полка идёт через меня. Ты мне её сдашь, я поставлю её в мастерские, и там решим, что на ней живое.

‐ А кто её из ямы тягал?

‐ Полк тягал. Полуторкой. Полуторка тоже моя.

Ковригин выслушал обоих у крыльца и объявил так, что в сенях перестали разговаривать: машины в полку нет, пока на неё нет акта, а акта нет, пока никто не написал, где она взята, в каком состоянии и кем принята. Пахомыч ответил, что писать будет тогда, когда поедет, не раньше.

Задачу дали шестого. Батя собрал ведущих у КП, поставил ногу на ящик, развернул на колене карту, на которой из четырёх разъездов был нанесён один.

‐ Идёт накопление. Ночами от Пилявы гонят эшелоны, разгружают на разъездах и до света растаскивают в лес. Что не успели, стоит под сетями и до вечера. Немец это ищет.

Дальше он расписал смены. Полк работал над дорогой по три смены в день, в каждой восьмёрка и сорок минут работы, участок километров в двадцать пять, от узловой до крайнего разъезда. Первая смена моя, вторая Опарина, третья Юдина. Оставаться под кромкой, выше не лезть, вниз не ходить.

‐ Соколов. Ты идёшь смотреть, а не гоняться. Внизу у тебя двенадцать составов и четыре тысячи человек, которые всё это разгружают. — Он не отводил глаз, пока я не кивнул. — Стоишь над ними сорок минут и уходишь, когда придёт смена. Не раньше.

Моторы грели с девяти. Под чехлы загоняли рукав от лампы, над капонирами стояло по столбу пара, а Заболотный шёл вдоль стоянки и у каждой машины прикладывал ладонь к чехлу снизу с наветренной стороны: вверху нагревается быстро, а если низ холодный, значит рано убирать.

Дорохов подошёл, когда я уже шёл к капониру, и спросил, нельзя ли ему сегодня поменяться с Ярцевым местами в паре, потому что у Ярцева на развороте вываливается нос и он за ним не успевает. Я велел идти, как поставлено, а нос разбирать на земле. Он кивнул, ушёл к себе и был доволен уже тем, что спросил.

Клава пришла со своим плоским ящиком из-под немецких патронов с крышкой на одной петле, залезла в лючок и возилась там минут пять, не оборачиваясь и не переставая ворчать.

‐ Меченый, у тебя правая на земле дважды закусывала ленту. Я её перебрала, но ты мне сегодня скажешь, сколько дал и какой длины.

‐ Может, и не дам сегодня ничего.

‐ Тогда так и скажешь: ни одной.

Взлетели без двадцати одиннадцать. С утра сказали, что температура минус двенадцать, полоса была укатана, разбег вышел короче, чем осенью, и машина отделилась легко