Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

— Только то, что мне сказали при вызове: речь идёт о вечере на его даче и будто бы об антиправительственном разговоре.

Коробов повернулся к Борису Захаровичу:

— Повторите ту часть, которая относится к высказываниям Брежнева.

Шумяцкий заговорил уже не так свободно, как на первой очной ставке. Я якобы говорил, что страной управляют люди, не понимающие современной техники; старое руководство придётся менять; власть должна перейти к молодым специалистам. Затем будто бы спрашивал, кто из присутствующих поддержит перемены, когда наступит время.

Дора слушала, не перебивая. Лишь один раз раскрыла принесённую папку, но Коробов остановил её:

— Сначала расскажите по памяти. К бумагам перейдём отдельно.

— Хорошо. На дачу мы приехали вместе с Леонидом Ильичом. Борис Захарович несколько недель добивался встречи по оборудованию для кинопромышленности. Ему требовались импортные съёмочные аппараты, проявочные машины, плёнка, химикаты и валютный лимит. Меня пригласили потому, что я вела записи и должна была после праздника разослать поручения по управлениям Наркомтяжпрома.

— Кто пригласил Брежнева? — спросил Коробов.

Дора посмотрела на меня. Ответить она могла безопаснее, но не собиралась.

— Формально — я. Борис Захарович просил устроить встречу. Я согласилась ещё и потому, что хотела увидеть Леонида Ильича.

Шумяцкий впервые оживился:

— Вот видите. Свидетельница сама признаёт личный интерес.

— Вижу, — сказал Коробов. — Продолжайте.

— Сначала говорили о браке плёнки. Потом о простоях закупленного оборудования. Борис Захарович требовал новых машин и говорил, что старые руководители не понимают современной техники. Леонид Ильич ответил: новое оборудование бесполезно, если за него никто не отвечает и на нём не умеют работать.

Следователь открыл прежний протокол.

— Фраза о старых руководителях принадлежала Шумяцкому?

— Сначала — ему. Потом Леонид Ильич сказал, что часть старого руководства кинопромышленности придётся заменить инженерами. Речь шла о начальниках производств и людях Главного управления кинематографии.

— Не о руководстве страны?

— Нет.

— Фамилия Сталина звучала?

— Один раз. Борис Захарович сказал, что пожалуется товарищу Сталину, если ему не дадут валюту. Леонид Ильич ответил, что можно жаловаться, но сначала надо представить расчёт: какое оборудование уже куплено, сколько оно простаивало и кто за это отвечал.

Шумяцкий подался вперёд:

— Это был не единственный разговор. Позднее, за столом, Брежнев говорил, что старые люди цепляются за власть и мешают молодым.

— Вы смешиваете две фразы, — сказала Дора. — За столом вы снова потребовали валюту. Леонид Ильич спросил, кто из ваших молодых специалистов готов принять новые установки и отвечать за выпуск. Никто не назвался. Тогда он сказал, что просить перемен легко, пока отвечать должен кто-то другой.

— Вы не могли слышать всего вечера.

— Я сидела рядом.

— Вы выходили.

— Один раз, на кухню. Дверь оставалась открытой. Потом ещё звонила из прихожей дежурному по наркомату, чтобы записать номер управления. Разговор о молодых специалистах был до звонка.

Коробов отметил это и спросил, кто ещё находился за столом. Дора перечислила присутствовавших, указала, кто уехал раньше полуночи и кто мог слышать отдельные части разговора. Она не пыталась заполнить пробелы. Когда не помнила, говорила: «Не помню». Когда слышала только конец фразы, так и уточняла.

От этого её рассказ становился убедительнее гладких показаний Шумяцкого.

— Товарищ Гинзбург, — сказал Коробов, — вы тогда работали секретарём Брежнева?

— Да.

— Состояли с ним в личных отношениях?

— Нет.

— Но поехать на дачу согласились, потому что хотели его видеть.

— Да. Более того, я была инициатором поездки.

— Зачем?

Дора запнулась.

— Леонид Ильич очень уставал на работе. Мне казалось, ему нужно отдохнуть.

— Вы очень сочувствуете бывшему начальнику… Следовательно, могли быть заинтересованы в его защите.

Дора посмотрела сначала на следователя, потом на меня.

— Не совсем. Еще я исполняла служебные обязанности.

— То есть?

Она, наконец, положила на стол папку и раскрыла ее.

— Я поступила в секретариат товарища Брежнева по указанию товарища Ягоды. К тому времени я уже несколько лет служила в 4-м отделе ГУНГБ НКВД.

Повисло молчание. Сказать, что я был удивлен — это ничего не сказать.

— На следующий рабочий день после дачи я составила служебную записку по требованиям товарища Молчанова, возглавлявшего отдел. Там перечислены все разговоры Леонида Ильича. Записка прошла через секретариат Наркомтяжпрома. На моём экземпляре есть дата и входящий номер.

Коробов не взял папку сразу.

— Где находился этот экземпляр последние три года?

— В моих рабочих бумагах. Сейчас они хранятся в архиве. Я попросила выдать мне заверенную копию, когда получила повестку.

— Кто знал, зачем она вам?

— Начальник архива и сотрудник, оформлявший выдачу. Причину я указала письменно.

Следователь просмотрел копию. Затем передал её секретарю и распорядился немедленно запросить регистрационный журнал, подлинник записки и все резолюции по ней. Для проверки требовалось установить не только дату документа, но и то, не вносились ли в него поздние исправления.

Шумяцкий вытянул шею, пытаясь разглядеть лист.

— Эта записка ничего не доказывает. Антиправительственные высказывания туда, возможно, не заносили.

— Она доказывает предмет встречи, — возразил я.

Коробов остановил меня жестом.

— На вопросы пока отвечает свидетельница. Товарищ Гинзбург, в записке отражён спор о старом руководстве?

— Здесь сказано: «Предложено заменить руководителей производств, не освоивших ранее закупленные линии, специалистами, способными принять оборудование под личную ответственность». Ни о партии, ни о правительстве там нет ни слова.

— Кто продиктовал эту формулировку?

— Никто. Я составила записку сама по своим заметкам. Леонид Ильич её не видел.

— Почему?

— Потому что вскоре я перестала у него работать.

Последнюю фразу она произнесла ровно, как предыдущие. Только теперь я заметил, что ремешок папки оставил на её ладони красную полосу.

Коробов вернулся к Шумяцкому:

— Подтверждаете, что Брежнев произнёс фамилию Сталина в связи с необходимостью сменить руководство страны?

— Он мог не произносить фамилию. Смысл был понятен.

— Вам он был понятен тогда или стал понятен позднее?

Борис Захарович оглянулся на Дору.

— Тогда разговор казался хозяйственным. После последующих событий многое пришлось оценить заново.

— То есть точные антисталинские высказывания вы восстановили задним числом?

— Я восстановил политический смысл.

— Вопрос был о словах.

Шумяцкий промолчал.

Коробов продиктовал секретарю дополнение к протоколу: свидетель не подтверждает прямого упоминания Сталина и признаёт, что политическое толкование разговора сложилось позднее. Затем велел Доре прочесть запись целиком.

Она читала медленно, исправила два слова и потребовала добавить, что не может поручиться за