Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Поставим выше, чтобы кота не видел. И звонок с камерой на калитку. Человек нажимает кнопку, а ты в доме на маленьком экране видишь, кто пришёл, и слышишь его, и он тебя. Открывать при этом не надо, и отвечать не надо, если не хочешь.

— Это как в сериале было, — сказала она задумчиво. — Там у них в прихожей экран висит, и они смотрят, кто звонит. А если я не пойму, как он работает? Ты уедешь, а я буду кнопки нажимать наугад.

— Тогда мастер сядет и будет показывать, пока не поймёшь, хоть до вечера. Я ему это отдельно скажу. Не поймёшь с первого раза, переделаем на то, что понятнее. Мы это не для мастера ставим.

Тут бы и закончить. Она уже начала про огурцы, и я перебил.

— Бабуль. И ещё забор.

— Чего забор?

— Нормальный. По всему периметру, глухой, метра под два.

Она замолчала так, как замолкают, когда услышали и не поверили.

— У меня забор есть.

— У тебя штакетник. Ему лет сорок, он местами лежит, и через него перешагивают не наклоняясь.

— И слава богу, что перешагивают. — Голос у неё изменился. — Максимушка, я за этим штакетником всю жизнь живу. Я на лавке сижу, у меня оттуда вся улица видна. Колька на тракторе поедет, я ему рукой, он мне посигналит. Валя пойдёт мимо, мы с ней через штакетник полчаса стоим разговариваем, и мне до калитки идти не надо, у меня нога к вечеру не та. А за твоим железом я что буду видеть? Железо и буду видеть.

— Ты будешь живая.

— Я и так живая.

Я объяснял ей минут пять и объяснял правильно, потому что правильно объяснять я умею. Через штакетник человек входит и не замечает, что вошёл. Через глухой лист в два метра надо лезть. Лезть — это поступок, на который надо решиться, и это видно, и это слышно, и это долго. Между «зашёл поговорить» и «перелез через забор» лежит расстояние, которое большинство людей не проходит никогда.

— Кому я нужна, лезть ко мне, — сказала она.

— Марго тебе тоже была не нужна. А чай ты ей налила.

Сказал и сразу понял, что сделал. В переговорной это называется вскрыть слабое место. Пять лет назад я бы поставил себе за эту реплику плюс, потому что она сработала. В трубке стало тихо.

— Ты меня Марго не попрекай, — сказала бабушка наконец.

— Я не попрекаю. Я про то, что она вошла. Вошла в сени, и ты её не звала. Замок тут был ни при чём, потому что замков не было вовсе.

— Мне и так после неё тошно, а ты меня в железный ящик сажаешь.

— Бабуль. Или забор, или я тебя забираю в город.

Пауза была длинная. Я стоял на террасе, слушал, как во дворе Барон треплет свою палку, и уже знал, что выиграю. И знал чем.

— Это ты сейчас со мной кто говорил? — спросила она. — Максимка или Викторов?

Врать ей я не умею и не собираюсь.

— Викторов.

— То-то и оно, — сказала бабушка. — Ставь свой забор.

— Бабуль…

— Ставь, ставь. Я же не спорю больше, слышишь. — Она помолчала. — Только Витю Жилина зови, старшего. Он мне крышу делал и сыновья у него хорошие. Чужих я на двор смотреть не пущу, хватит с меня смотрящих.

— Витю и позову, сегодня же.

— И полку не забудь. Ты её в прошлый раз подпёр, она так и стоит подпёртая. И соды.

— Соду и гречку помню.

Трубку она положила раньше меня, как делает всегда, потому что прощаться по телефону считает пустым расходом. Сегодня — чуть раньше, чем всегда.

Жилину я позвонил через десять минут. Он выслушал не перебивая, переспросил длину по улице и со стороны огорода, спросил, есть ли к дому подъезд для машины с материалом, хотя, прекрасно это помнил, и сказал, что в понедельник к обеду приедет мерить.

— Профнастил, значит, — сказал он. — Тёще моей так же ставили в прошлом году, в Заокском. Сделаем.

— Витя. Она против.

— Ясно, что против, — сказал Жилин. — Они все против. В понедельник поговорим.

— Спасибо.

* * *

Лера сидела на диване с ноутбуком на коленях, и я открыл рот, чтобы сказать про ноутбук, и закрыл. Кастрюля на плите была тёплая, на столе стояла тарелка с крошками и ложка. За один этот суп я готов был простить ей и ноутбук, и всё, что она успела наработать за три часа.

— Ну что, рассказал ему?

— Рассказал. Не всё, но сегодня больше, чем за полгода.

— Он всё так же смотрит на человека, как на папку, — сказала она. — Я это ещё тогда заметила. Не обидно, а как будто прикидывает, куда тебя подшить. — Мы оба засмеялись.

Вечером она позвала меня на диван, подобрала ноги и положила голову мне на плечо. Экран она закрыла раньше, чем я сел, и я решил, что там работа, и больше про это не думал. Лоб у неё была уже нормальный. Я это проверил так, как проверял третий день, губами вместо градусника.

— А ему ты сказал меньше, чем мне?

— Ему нельзя то, что можно тебе.

— Почему?

— Потому что ты не обязана с этим что-то делать. А он обязан.

Это было правдой. Правдой было и то, чего я ей не сказал. У меня теперь два круга. В одном она и бабушка, и там можно всё, там знают, кто я, и от этого знания никому ничего не надо делать, только жить рядом. В другом Ройтман и Захаров, там знают куски, и за каждый кусок кто-то обязан отвечать, писать бумагу, запрашивать, проверять. Круги эти не пересекаются, держать их врозь мне придётся долго, а сегодня я своими руками поставил между ними человека, чья фамилия встанет в бумагах рядом с бабушкиной.

Она принимала это не сразу. Я видел, как она укладывает сказанное к остальному, туда, где у неё лежит всё, чего она пока не