Котёл - Арсений Громов

другие вязли, останавливался там, где другие ломились, и читал лес, как открытую страницу. Политрук — Зимин, Андрей Петрович, бывший учитель из Калинина, тихий, темнолицый — держался рядом, и звезда на рукаве не давала ему в этом лесу ничего, кроме права идти первым туда, где страшнее.

И была среди них девушка.

Санинструктор. Лет девятнадцати. Гимнастёрка с чужого плеча, перетянутая ремнём, тяжёлая санитарная сумка через плечо — она не отдавала её никому. Светлые волосы коротко, неровно обрезаны под пилотку. Глаза — взрослые, слишком взрослые для девятнадцати.

— Нина, — представил её Гордеев, когда на первом привале она опустилась рядом с Гришей и Кочергиным. — Лекарка наша. Только лекарство у ней — йод да жалость.

Нина не обиделась. Глянула на тугую, грамотную повязку Корнева — и руки у неё были уже на сумке, подавала бинт, прежде чем он просил.

— Где так научились вязать? — спросила тихо. — Я так не умею.

— Научу, — сказал Корнев. — Толковая — научишься быстро.

Они шли весь день, по лесу, в обход дорог, и к вечеру забились в овраг под выворотень, замаскировались лапником. Костра не жгли — дым. Ели всухомятку: сухарь, мёрзлый, с одного на двоих.

Корнев сидел у волокуши, держал руку на пульсе Гриши — частит, но ровно, держится мальчишка — и слушал, как переговариваются вполголоса бойцы. И из их слов складывалась картина, которую он и так знал, но теперь она наполнялась лицами.

— … второй день связи нет, — это Жуков, шёпотом. — Где наши, где немец — никто не знает.

— Знамо где немец, — отозвался кто-то. — Кругом немец.

Гордеев подсел к Корневу, протянул половину сухаря.

— Ешь, доктор. Лечить будешь — самому силы нужны. — Помолчал, грызя свою половину. — Десятое нынче. Октября. Если не сбился со счёту.

Десятое октября сорок первого.

Корнев молча взял сухарь. Вот и дата. Вяземский «котёл» сомкнулся пятым-седьмым. Прорыв у Богородицкого — в ночь на двенадцатое. Послезавтра. Большинство этих людей… Он оборвал мысль. Думать об этом длинно сейчас — роскошь, которой нет. Есть раненые, есть ночь, есть немец кругом. По одной задаче за раз.

— Послезавтра будет приказ на прорыв, — сказал он тихо. — Пойдут все разом. На север и на запад.

Гордеев перестал жевать.

— Откуда знаешь?

— Чую, — сказал Корнев. — Иначе тут нельзя. Сидеть в мешке — конец. Значит, пойдут.

Старшина посмотрел на него тем самым взглядом, но ничего не сказал. Сунул остаток сухаря за щёку, поднялся:

— Моя стража. Спи, доктор. Завтра тяжко будет.

Корнев не спал. Сидел у раненых, менял Гришину повязку при свете прикрытого Нининой ладонью огонька, и сама Нина сидела рядом, не уходила, смотрела, как он работает, и училась молча.

А за полночь он услышал.

Сначала — раньше всех. Двенадцать лет он спал вполуха, ловя сквозь сон сигнал монитора, шаги сестры, чужой стон; и сейчас сквозь шум вершин он поймал чужое — ровный, негромкий лязг, ритм шага, не звериного, человечьего, и тихую, отрывистую речь. Не русскую.

Он тронул Гордеева за плечо раньше, чем сам понял, что делает. Старшина проснулся мгновенно, без звука, и Корнев одними губами:

— Идут. С той стороны. Человек шесть-восемь. Немцы.

Гордеев секунду слушал темноту — и Корнев увидел, как тот понял: доктор поймал раньше него, охотника. Старшина не стал спрашивать откуда. Беззвучно тронул ближних — ладонь к губам, ладонь к земле: тихо, всем лежать. Одиннадцать человек вжались в палую листву, в грязь, в ничто. Кочергин в забытьи застонал — Нина зажала ему рот ладонью, прижалась щекой к щеке, шепча на ухо что-то бессловесное, и он затих.

Немецкий разъезд прошёл выше по склону оврага. Близко — Корнев слышал скрип ремней, чирканье спички, которую кто-то так и не решился зажечь, короткий смешок, лязг котелка. Луч фонаря качнулся по верхушкам лапника — и ушёл. Шаги растаяли.

Минуту никто не дышал. Потом Гордеев медленно сел.

— Доктор, — сказал он шёпотом, и в голосе впервые не было ни злости, ни насмешки. — Ты их за полста шагов взял. Раньше меня. Я в тайге с двенадцати лет, меня сам зверь не слышит. А ты — раньше. — Он покачал головой. — Кто ж ты такой, а?

— Контуженый врач, которому повезло с ушами, — сказал Корнев.

Гордеев усмехнулся в темноте — коротко, невесело.

— Ну-ну. Контуженый. — Он помолчал. — Только вот что, контуженый. Раз ты такой слухач — будешь со мной в паре стражу держать. И в прорыв пойдёшь рядом. Не потому, что верю. А потому, что от тебя живых больше, чем мёртвых. Пока так — живи.

Он отполз на своё место. А Корнев остался сидеть в темноте, у троих раненых, с трёхлинейкой поперёк колен, и думал коротко, без длинных слов, одно: послезавтра — Богородицкое. И он сделает всё, чтобы этих одиннадцать стало не семеро, как было бы без него.

Хоть на одного, да больше.

Утром Корнев попросил показать ему всё.

Нина высыпала содержимое санитарной сумки на расстеленную плащ-палатку, и у Корнева сжалось внутри — как сжималось в первый год в приёмном, когда привозили больше, чем он мог спасти.

Бинты — мало, штук десять, половина нестираных. Йод — на донышке пузырька. Несколько ампул: камфора, кофеин. Пакет белого порошка. Морфий — четыре ампулы, завёрнутые в тряпицу отдельно, как святыня. Жгут резиновый — один. Ножницы, пинцет, иглы с суровой ниткой. И всё.

— Это что? — Корнев тронул пакет с порошком.

— Стрептоцид. — Нина сказала это с уважением, почти с нежностью. — Военврач говорил — на раны присыпать. Только мало, берегу.

Стрептоцид. Сульфаниламид. Первое в мире лекарство против заражения — то, за что недавно дали Нобелевку, то, что здесь, в этой грязи, на вес золота. И почти никто не умеет им толком пользоваться.

— Беречь правильно, — сказал Корнев. — Но беречь с умом. Смотри. — Он сел напротив, и Нина подобралась, как на уроке. — Чистый порез, царапину — не трогай, заживёт само, зря не сыпь. А вот сюда, — он кивнул на бедро Кочергина, на рваную, грязную рану, — сюда, где рвань, грязь, глубоко, где иначе через двое суток газовая гангрена и человек сгниёт заживо, — вот сюда. Поняла принцип? Не на всё. На то, что