Вертикаль - Виталий Штольман

– Суд людской бояться – нынче не красота.

– Вы посмотрите на него, – сквозь слезы рассмеялась Анна, – Не казался никогда личностью. Так… Собирательный образ мычащего дурачка. А теперь он цельная личность, выдавливающая из памяти интернетные цитаты. Товарищ майор, вы б завязывали с декоративными изрыганиями, а то ж засмеют.

– Ань, пойдем я уложу тебя спать!

– И сказку прочитаешь?

– Прочитаю!

– Ха, – хихикнула женщина, – Пойдем!

Илья уложил сестру в кровать, и та вырубилась, как только ее голова коснулась подушки. Он вышел в подъезд и закурил. Навстречу ему снова попалась племянница.

– Нагулялись?

– Ага.

– Свет, на возьми! – Смирнов протянул девчушке две тысячи.

– Да, не надо! У нас все есть!

– Света!

– Ладно-ладно!

– Только матери не отдавай, а то пропьет!

– Хорошо!

– И поглядывай за ней. Тяжело ей сейчас!

– Зато мне очень легко стало! – Света улыбнулась и поцеловала дядьку в щеку, – Спасибо, дядь Илюш, ты – самый настоящий защитник!

– Звони, если что…

– Хорошо! Черныш, пойдем, чего к нему пристал? Пойдем-пойдем!

Смирнов вышел из подъезда. Откуда-то из площадки доносились вопли местной богемы, что пыталась выжить от алкогольных возлияний и выжать из себя какие-то стихи… Илья присмотрелся. На столе, размахивая руками, кривлялась дворовая знаменитость, поэт Шурик Герасин. Тот пытался донести до полусонной пьяни свою концепцию мировосприятия: «Ох, уж этот постылый мир, где отклонение от нормы чуждо вросшим в бытийность моралистам. Я вас умоляю бросить тиражные тирады о жизни, что так и не случилась, ибо блистательные образцы скверны и слезливы. Вы – трусы, нуждающиеся в успокоительном, безразличные риторические рабы и заурядные предатели. Хаос есть постоянство порядка, а мучительная свобода – быть никем. Да, я пьян, изрядно накатил, но расчет мой трезв и проповедь бескомпромиссна. Я в ссылке. Без суда. Без приговора. Жизнь – долгоиграющая каторга. Кандалы выдают по рождению, по смерти забирают. Все просто: я не гожусь для этого общества».

Оратора прервали звенящими стаканами, а далее его туманные проклятия обрели иную форму:

Шута нельзя разлюбить никогда.

Он не боится кнута,

Ни пут.

Жизнь его – полнейший абсурд,

Что до дури температурит.

Ведь в сборе корни иронии.

Вопросы ребром и из картона корона.

Самопальная. Жалкая. Сальная.

Колоссально с сюрпризом. С сюром репризы.

Кумир кумиров юморком бравирует.

По рукам. По руинам. Ретиво. Интимно.

Он не дружит с буржуями по умолчанию.

Имена не важны, его лишь таланты венчают.

Пред армией зла слаще слюна.

Гуще слизь, шут манерный в капризе.

Временами игрист, временами с газом.

Такса в час. Смена масок.

От мысли фиаско.

Славы слуга. Конфликт и игра.

Рад раб улыбаться, когда рана жива.

Картина та маслом мотивом мертва.

Палач пред казнью с бодуна. В таверне был.

Пил. Ел.

Ел. Пил.

Страдает голова былым напором,

Там эль рекой, рекой порок,

Что бес в ребро прожжет под утро.

Судья вещает приговор,

В оковах воры ждут топор.

Циничная толпа ликует. Казни культ.

Им нету дела до шута, тоскует шут.

Размах. Последний вздох.

Удар.

У дам неистовый восторг: «Ура!»

Оргазм. Мужи исчезли среди рвани.

Плюется шут, здесь нету равных,

Ведь град весь сгнил от травм.

Размах. Последний вздох.

Толпе игра.

Моральный выбор чужд, забыта грань.

Размах. Последний вздох.

Крови фонтан.

На эшафоте шут. Он не виновен, но слуга.

Случайный плут и весельчак, но не сейчас.

Сейчас постылая тоска.

Долой все маски! Маски вон!

Не в тон смеяться фону смерти.

Шут закричал: «Где люди эти?»

Не понят.

Бит.

Судим нахал.

Накал страстей.

Размах. Последний вздох.

Удар.

Затерян шут в годах. Дурак.

Средь гнили человека хоронили.

И разлюбили.

Разлюбили…

«Доброй ночи, Белосветск!» – подумал Смирный, выбросил уже давно потухший бычок в урну и отправился домой.

День. Белосветск. Район «Восьмуха». Квартира Ушаковых.

Помимо упущенной выгоды от неудачного ограбления компания Маркина лишилась передвижной торговой точки и расходов на ее восстановление, а также одного торговца в лице предателя Кулька, пропавшего с радаров, ибо тот залечивал физические и моральные травмы вдали от суеты бравых бутлегеров с «Восьмухи». К великому несчастью, намеченный план по продажам был выполнен лишь вполовину, что несло явные проблемы. После вычета всех расходов у Жеки на руках оставались лишь слезы. А помимо преступной кабалы, куда его загнала судьба, предстояло решать вопросы, связанные и с личной жизнью, что к тому же требовало финансовых вливаний. Маркин стоял на балконе, неспешно курил и размышлял о сложностях постылого неремонтного бытия: «Выручили лишь шестьдесят штук от продажи горячки, купили еще. Болту – оброк. И что остается? Двадцатка? М-да-а-а! Не густо, не густо! Надеюсь, темка Доцента выгорит и к концу месяца ты все же расплатишься с новоявленным тестягой. Еще ж свататься сегодня идти. На этой суке! Подставила тебя, а теперь жениться на ней? Как ты позволил ведьме околдовать себя? Куда катится твоя жизнь, Жека? А? Потрахался, блять! Нужны цветы и кольцо! С цветами что-то решить можно, а вот кольцо… А если? – в голове Маркина пролетела крамольная мысль, – Нет! Нет-нет-нет! Ты чего, Жека? Украдешь у невесты кольцо, чтоб отдать его мажорке? Что за приговор ума? Надо занять! А у кого? У кого тут займешь? Все живут от зарплаты до зарплаты! Может, кинуть кого? Это не по-людски… И плохо для бизнеса! Украсть? Украли уже! Костик вон жопу теперь залечивает и уколы от бешенства колет. Да и красть у чужих или предателей – не западло, а у Дашки – западло. Она ж своя. Какая-никакая, а любимая женщина. Наверно, уже и не любимая, но она мать твоего будущего ребенка. Значит своя… А ты у нее воровать будешь? Жека, ты же не крыса. Что же делать, что же делать? Ты превратился в Голума, который остался без кольца. Моя прелесть! Моя прелесть! А если Дашкино кольцо не подойдет Ксюхе, тогда что? Плевать! – Маркин без почестей похоронил бычок в старой банке из-под «Кофе Пеле» и закурил снова, – Как так вышло, что ты утвердил в голове эту мысль? Даже не смотря на неизбежно