Диггер - Александр Науменко

Мы ускорились. Коллектор пошёл мимо станции, ниже уровня путей, и я знал, что где-то наверху, в девяти метрах над нашими головами, лежит станция «Сокольники». А ещё выше, на поверхности, район Сокольники. И в этом районе, на одной из улиц, стоит дом, а в доме квартира, а в квартире стул с открытым футляром, а в футляре скрипка.

Или не стоит. Или дома больше нет. Или есть, но без окон, без стен, без крыши. Или стоит, целый, невредимый, и Аня сидит внутри и ждёт, когда я приду.

Я не знал. И это незнание жгло изнутри, как кислота, разъедая все остальные мысли, все остальные чувства, оставляя только одно: неопределённость.

Жилин проверил фон за «Сокольниками»: тридцать два микрорентгена. Снижается. Хорошо.

— Дальше к «Преображенской», — объявил он. — Полтора километра. Коллектор глубже, безопаснее. Там отдохнём как следует.

Мы двинулись. Коллектор уходил вниз, полого, почти незаметно, но я чувствовал наклон по ощущению в ступнях. Глубже. Безопаснее. Дальше от поверхности, дальше от неба, которое, может быть, светится не солнцем, а тем, другим светом, от которого не загорают, а умирают.

Шаг, шаг, шаг. Темнота впереди, темнота позади. Пузырь света, несущий нас вперёд.

Ксения шла передо мной, и я видел, как она устаёт. Её шаг стал короче, плечи опустились, голова наклонилась. Куртка, мокрая снизу, висела на ней тяжело. Кроссовки хлюпали при каждом шаге, и я представлял, как чувствуют себя её ноги в мокрой обуви, набухшие, натёртые, ноющие.

— Ксюша, — позвал я.

Она обернулась. Я не заметил, когда перешёл от «Ксения» к «Ксюша». Оно вырвалось само.

— Можешь держаться за мой рюкзак. Будет легче идти.

Она посмотрела на меня. Потом взялась за лямку рюкзака на моём плече. Её рука легла рядом с моей шеей, я чувствовал её пальцы сквозь ткань, и от этого прикосновения по спине прошло что-то, чему я не мог подобрать название. Не дрожь. Не тепло. Что-то третье.

Мы шли так. Я впереди, она позади, её рука на моём рюкзаке. Между нами, нить, невидимая, но крепкая, как паракорд.

Коллектор тянулся вперёд, бесконечный, однообразный, безжалостный в своей монотонности. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Темнота и свет. Звук дыхания. Стук ботинок. Плеск воды в очередной луже.

Жилин шёл впереди, и его фигура, сухая, жёсткая, прямая, казалась вырезанной из того же бетона, что и стены. Он не уставал. Или не показывал усталости, что в его случае означало одно и то же. Останавливался, оборачивался, ждал, пока подтянутся отстающие, потом шёл дальше. Ни слова нетерпения. Ни жеста раздражения. Просто ждал, смотрел и шёл. Профессионал, привыкший к тому, что подземелье диктует свой темп, и спорить с ним бесполезно.

Крот замыкал. Его шаги, тяжёлые, размеренные, звучали за моей спиной, как метроном. Время от времени он окликал тех, кто перед ним:

— Нормально?

— Нормально, — отвечал я.

— Нормально, — отвечала Ксения.

Нормально. Слово, потерявшее значение. Что нормально? Идти по подземному коллектору в мокрой одежде, спасаясь от радиации? Нормально.

Подросток, поравнялся со мной, когда коридор стал шире. Его мать шла чуть впереди, разговаривая с Таней, и мальчик оказался рядом, плечом к моему локтю.

— А вы правда были под землёй, когда бомбы упали? — спросил он вполголоса.

— Да.

— И ничего не почувствовали?

— Почувствовали. Тряхнуло. Как землетрясение.

— Круто.

Я посмотрел на него. Он не шутил. В его глазах горел тот особенный подростковый огонёк, смесь ужаса и восхищения, который бывает у мальчишек, когда реальность вдруг совпадает с сюжетом компьютерной игры. Только в играх есть кнопка «заново», а здесь её нет.

— Не круто, — ответил я. — Страшно. Очень страшно.

Он помолчал, обдумывая.

— Я тоже испугался. Когда на станции гермозатвор закрыли, мама заплакала. Я первый раз видел, как она плачет. Она никогда не плачет.

— Все плачут. Просто не все показывают.

— Я не плакал.

Он произнёс это с вызовом, с той хрупкой мальчишеской гордостью, которая трескается от лёгкого прикосновения. Я не стал проверять её на прочность.

— Молодец, — кивнул я. — Ты матери очень помогаешь. Она на тебя опирается.

Он ничего не ответил, но плечи расправились, и шаг стал чуть шире. Я подумал, что иногда одно слово, сказанное вовремя, может сделать больше, чем десять таблеток валидола.

Минуты тянулись. Я перестал считать шаги. Перестал считать время. Просто шёл. Ставил одну ногу перед другой. Дышал. Чувствовал руку Ксении на рюкзаке. Видел спину Егора. Слышал щелчки дозиметра, далёкие, ровные, успокаивающие.

Потом Жилин остановился.

— Привал, — объявил он. — Двадцать минут. Мы под Преображенской площадью. Глубина сорок семь метров. Фон двадцать один микрорентген. Здесь отдыхаем.

Мы сели. Точнее, рухнули. Егор на пол, привалившись к стене. Таня на него, положив голову на плечо. Женщина с подростком в углу, мальчик тут же закрыл глаза. Военный сел прямо, скрестив руки на груди. Двое мужчин рядом, бородатый достал помятую пачку сигарет, покрутил в руках и убрал, сообразив, что курить в замкнутом пространстве не стоит. Крот привалился к трубе и закрыл глаза.

Ксения села рядом со мной. Близко. Наши плечи касались. Она не отодвигалась. Я тоже.

— Далеко ещё? — спросила она тихо.

— Жила говорит, прошли больше половины. Ещё несколько километров.

— Я дойду.

— Знаю.

Она посмотрела на меня. В тусклом свете приглушённого фонаря её лицо казалось мягче, чем при ярком свете на станции. Тени сгладили черты, убрали усталость, спрятали тёмные круги под глазами. Осталось только то, что не пряталось. Глаза, голубые, прозрачные, смотрящие прямо.

— Антон, — произнесла она.

— Да?

— Ничего. Просто… спасибо, что рядом. Что помогаешь.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-нибудь. Не нашёл слов. Просто кивнул.

Она закрыла глаза и положила голову мне на плечо. Лёгкая, невесомая. Пшеничные волосы коснулись моей шеи. Я замер. Не шевелился. Дышал тихо, стараясь не потревожить.

Коллектор гудел своим подземным гулом. Темнота обнимала нас со всех сторон. Где-то далеко, в сорока семи метрах над нашими головами, город лежал в руинах, и радиоактивная пыль оседала на обломки, и ветер нёс её