Диггер - Александр Науменко

— Стоп, — поднял руку Жила. — Проверяю фон.

Щелчки. Частые. Он посмотрел на экран.

— Сто десять. Идём быстро. Не останавливаемся.

Мы шли. Мокрая одежда прилипала к телу, ботинки хлюпали при каждом шаге. Ксения дрожала. Я видел это по вздрагиванию её плеч, и мне хотелось обнять её, прижать к себе, отдать хоть немного тепла, но я не мог, не имел права, и поэтому просто держал её руку. Крепче, чем нужно. Крепче, чем позволял себе.

— Сейчас мы под Каланчёвской улицей, — сообщил Лёха, не сбавляя шага. — До «Красносельской» метров четыреста. Фон снизится, когда пройдём зону вентшахты.

Действительно, через минуту щелчки замедлились. Жилин проверил: семьдесят микрорентген. Потом шестьдесят. Потом пятьдесят.

— Лучше, — сказал он. — Держимся.

Тоннель вывел нас к станции «Красносельская». Гермозатвор закрыт, как и говорил Жила, но рядом с ним, в стене, обнаружилась техническая дверь, незапертая. За дверью, узкий коридор, лестница вверх на три пролёта и служебный выход на станцию.

«Красносельская» выглядела призрачно. Мелкого заложения, с плоским потолком и прямоугольными колоннами. Освещение мёртвое, ни одна лампа не горела. Только наши фонари вырезали из темноты фрагменты. Кафельные стены, пол из гранитных плит, пустые лавки. Людей немного, десятки три, может, четыре. Они сидели вдоль стен, молча, как тени. Некоторые подняли головы, когда мы вошли. Некоторые не подняли.

— Не задерживаемся, — скомандовал Жилин. — Фон шестьдесят. Проходим насквозь и уходим в коллектор к «Сокольникам».

«Да чего они здесь сидят?» — подумалось мне.

— Может, их предупредить о фоне?

— Вряд ли они тебя послушаются, — ответил Егор.

Мы прошли через станцию быстрым шагом. Люди на «Красносельской» смотрели на нас, и в их взглядах я читал не надежду, а удивление. Откуда? Куда? Зачем? Вопросы, которые никто не задал вслух.

Один мужчина, пожилой, в пальто, с тростью, привстал и сделал шаг к нам.

— Вы куда? — спросил он.

— На окраину, — бросил Жилин, не останавливаясь.

— Там безопаснее?

— Должно быть.

Мужчина постоял, посмотрел нам вслед, потом сел обратно. Решение, принятое за секунду: остаться.

— И вам советую уходить отсюда, — всё-таки произнёс я, оборачиваясь. — На другую станцию. Или в любое другое место.

Никакого внимания. Только равнодушные лица с неподвижными глазами.

«Ну и хрен с вами».

В дальнем конце станции Жилин нашёл технический проход к коллектору. Спуск по лестнице, двадцать ступеней, и мы снова на нижнем горизонте, на глубине сорока метров. Дозиметр: двадцать шесть микрорентген. Норма. Мои плечи расслабились.

— Привал, — объявил Жилин. — Десять минут.

Мы сели. Кто где мог, на пол, на трубы, на выступы стен. Я опустился на бетон рядом с Ксенией. Она сидела, прижав колени к груди, и её зубы стучали, мелко, дробно, как пишущая машинка. Мокрая одежда под курткой, мокрые кроссовки. Холод.

Я хотел что-нибудь сказать. Что-нибудь утешительное, обнадёживающее. Но ничего не приходило на ум. Какие слова могут утешить в тоннеле на глубине сорока метров, когда мир наверху превратился в радиоактивную пустыню?

— Тебе холодно? — спросил я наконец.

Глупый вопрос. Ответ очевиден.

— Немного, — ответила она.

И улыбнулась. Как тогда, на станции. Уголками губ, чуть-чуть.

— Куртка помогает. Спасибо.

— Не за что.

Молчание. Но не тягостное. Просто молчание двух людей, которым не нужны слова, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

— Ты из Москвы? — спросил я.

— Из Новосибирска. Приехала учиться. Живу… жила в общежитии на «Бауманской». Когда началось, побежала в метро. Ближайшая станция, «Чистые пруды», туда и побежала.

— Одна?

— Одна.

— Далековато.

— Я бежала не из общаги…

Она не закончила. Я не настаивал.

— А ты? — спросила она. — Ты был внизу, когда всё случилось?

— Да. Мы спустились ночью. Лазили по тоннелям. Когда ударило, мы были на глубине.

— Повезло.

— Повезло.

Слово «повезло» повисло между нами, странное, неподходящее. Повезло, что оказались под землёй, когда по городу ударили ядерным оружием. Повезло, что мир рухнул в ту ночь, когда мы решили полазить по коллекторам. Повезло.

Я почему-то считал, что обязан быть с ней. Помогать, вести, поддерживать. Хотя перед выходом со станции мысленно обещал себе этого не делать. Не привязываться. Не брать на себя лишнего. Обещание разбилось о первый же взгляд, о первое прикосновение пальцев, о улыбку уголками губ. Я не мог это объяснить. Не хотел объяснять. Просто принял как факт. Она рядом, и я рядом, и это правильно. Пусть неуместно, пусть нелогично, пусть Аня где-то наверху, живая или мёртвая, но это правильно. Здесь. Сейчас. В этом тоннеле.

Привал кончился. Жилин поднялся, отряхнул руки.

— Дальше по коллектору к «Сокольникам». Километра два. Коллектор сухой, я ходил по нему в прошлом году. Должен быть проходим. После «Сокольников» решаем, либо продолжаем по коллектору к «Преображенской площади», либо выходим в тоннель метро, если фон позволит.

— «Сокольники», станция мелкого заложения, — сказал Егор. — Глубина девять метров. Фон будет выше.

— Знаю. Поэтому на станцию не поднимаемся. Обходим коллектором.

Мы пошли. Коллектор здесь оказался шире, чем предыдущий. Два с лишним метра в ширину, потолок выше головы. Стены покрыты серой штукатуркой, местами облупившейся, обнажающей кирпичную кладку. Трубы тянулись по правой стене, толстые, обмотанные стекловатой, тёплые. Кабели по левой, тонкие, в пучках, закреплённые скобами.

Жилин шёл первым, и его силуэт раскачивался в свете собственного фонаря, как маятник. Темнота перед ним отступала, темнота позади смыкалась. Мы двигались в пузыре света, и этот пузырь нёс нас сквозь тьму, как подводная лодка, на которой находился мой отец, сквозь толщу воды.

«Живой ли он ещё?»

Брат шёл за Жилиным и помогал женщине с подростком. Мальчик устал, его шаг замедлился, и Егор взял у него рюкзак, который женщина несла на плече. Маленький, чуть ли не детский рюкзачок с принтом какого-то дурацкого супергероя, набитый чем-то мягким. Одеждой, наверное. Брат перекинул его через плечо, не прерывая шага, и пацан, освободившись от ноши, ускорился.

Таня шла за Егором, и я видел, как она периодически оборачивается, проверяя, все