Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Тишина.

И понял, что наша настоящая спешка всё это время была не со службой, не с золотом и даже не с домом.

Она сидела за стеной, старела и всё чаще делала вид, что просто устала.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 12. Восточная болезнь

Омск — Москва — Петербург, 1830 — 1831 годы

Весной 1830 года мы нашли дом, который понравился всем по разным причинам.

Мне — двором.

Анне — двумя отдельными половинами, где можно было жить рядом и не друг у друга на голове.

Кочетову — сараем и навесом, под которые помещалось столько товара, что он впервые за всё время нашего общего дела сказал: «Ну, это уже похоже на хозяйство».

Руднёву понравилась комната с двумя окнами.

Он вошёл туда, постоял у стены, посмотрел, как падает свет, и спросил:

— А стол здесь встанет поперёк?

— Если хороший стол.

— Значит, найдём хороший.

Хозяин, пожилой чиновник, переезжавший к сыну, наблюдал за нами с выражением человека, который ещё не решил, продаёт ли дом состоятельным людям или впускает организованную шайку. Особенно его смущало, что деньги приносил я, вопросы задавала Анна, строения осматривал Кочетов, а Руднёв интересовался только окнами, водой и тем, можно ли поставить во дворе отдельную печь для кипячения инструментов.

— Вы лекарь? — наконец спросил хозяин.

— Бывает.

— А господин Андреев?

Руднёв повернулся ко мне.

— Он теперь свободный человек. Пока ещё сам не понял, чем это опасно.

Я попросил Алексея Матвеевича помолчать хотя бы до подписания бумаг.

Сделка заняла дольше, чем я ожидал. Анна настояла, чтобы её долю не оставляли на словах. Кочетов тоже вложился и потребовал зафиксировать, что складские строения относятся к общему делу, а не к моему личному дому. Пришлось несколько раз ходить к человеку, который понимал в бумагах лучше нас, переписывать условия и слушать, как он объясняет очевидные вещи так, будто перед ним трое особенно способных детей.

Раньше я бы рассердился и сделал по-своему.

Теперь терпел.

Не потому, что стал мудрее.

Просто уже знал, сколько стоит чужая зависимость от моего хорошего настроения.

К июню переехали.

Первую неделю мы только таскали вещи. Книги Руднёва заняли отдельный шкаф и ещё половину стены. Анна ругалась на пыль. Дети исследовали двор, как новую страну, и за два дня нашли лаз под забором, который взрослые не заметили при четырёх осмотрах. Кочетов требовал вынести из сарая старый хлам. Я хотел починить ворота, потом обнаружил протекающую крышу, потом скрипящий пол в задней комнате.

Свобода снова оказалась ремонтом.

Но вечером, когда все наконец разошлись, я вышел во двор и впервые за много лет понял, что знаю, где буду спать завтра.

Не в казарме.

Не на постоялом дворе.

Не там, куда направят приказом.

Здесь.

Это чувство оказалось сильнее, чем я ожидал.

Руднёв вышел следом, сел на скамью у стены и некоторое время молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Дом?

— Нет. Что вы перестали оглядываться на ворота.

Я посмотрел на него.

— Я оглядывался?

— Всю жизнь, сколько вас знаю.

— На войне это полезно.

— А дома утомительно.

Я хотел ответить, что дома у меня раньше почти не было, но не стал. Он и так знал.

* * *

Тем временем. Москва, осень 1830 года

В конце лета в Москве начали говорить о болезни, которую многие сначала считали очередным преувеличением чиновников и врачей.

Холера уже двигалась по империи.

Она пришла не как привычная горячка, которую знали по деревням и гарнизонам. Человек мог утром разговаривать, есть, жаловаться на обычную слабость, а к вечеру превратиться в обезвоженное тело с провалившимися глазами, судорогами и почти исчезнувшим пульсом.

Врачи спорили о природе болезни.

Одни считали её заразной и требовали кордонов, карантинов, изоляции.

Другие видели причину в воздухе, испарениях, местных условиях, страхе и образе жизни.

Пока учёные спорили, население делало то, что люди делают всегда, когда страшно и непонятно: хваталось за всё одновременно.

В домах пахло уксусом, дёгтем, камфорой и хлорной известью. Покупали чеснок. Курили помещения. Избегали незнакомцев. Слухи размножались быстрее болезни.

В Москве власти начали выпускать специальные ведомости о состоянии города, пытаясь остановить панику официальными сводками.

Но цифры не успокаивали.

Они только подтверждали, что люди действительно умирают.

Карантины останавливали движение товаров и людей. Купцы злились. Дворяне уезжали. Бедные не могли уехать и подозревали, что богатые знают что-то, чего им не говорят.

Через несколько месяцев холера дойдёт до Петербурга.

Там страх станет ещё опаснее болезни.

А далеко в Омске мы пока получали только письма, задержанные обозы и слухи.

* * *

Первое письмо о холере Руднёв прочитал дважды.

Потом потребовал второе.

Потом третье.

Я наблюдал за ним и понимал, что он раздражён не меньше, чем заинтересован.

— Что?

— Ничего хорошего. Все пишут разное. Один уверяет, что зараза передаётся от человека человеку. Второй видел, как в одном доме заболел один и никто больше. Третий клянётся, что главное — воздух. Четвёртый советует окуривать помещение так, что больной скорее задохнётся от лечения.

— Кипятить воду.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

Я пожал плечами.

— В моё время холера связана с грязной водой. И с тем, что выходит из больного. Не знаю точного механизма, но знаю достаточно: чистая вода, мыть руки, нечистоты подальше от колодцев, посуду кипятить.

Руднёв снял очки.

— Это вы помните уверенно?

— Да.

— Не как золото возле Кии?

— Увереннее. У нас холера — уже известная инфекция. Возбудитель… — я остановился. — Бактерия. Мелкая живая дрянь, которую без прибора не увидишь.

— И вы предлагаете мне объявить в Омске, что болезнь переносят невидимые животные из воды?

— Нет. Я предлагаю вам сказать, что кипячёная вода безопаснее. Научное объяснение придумайте сами.

Он усмехнулся.

— Вот за это я вас и люблю как источник знаний. Вы приносите мне готовый вывод и оставляете доказательство в следующем столетии.

— Могу вообще молчать.

— Не можете. Вы только что десять минут ждали, когда я спрошу.