Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

О Гумбольдте я узнал позже.

Как обычно, история прошла совсем рядом и даже не поздоровалась.

* * *

— Так вы его пропустили, — сказал Руднёв, когда я вернулся.

— Кого именно?

— Немца. Учёного. Про которого весь город неделю говорил.

Он назвал фамилию.

Я замер с ремнём в руках.

— Гумбольдт?

— Вы знакомы?

— Лично нет.

— А вид у вас сейчас такой, будто он задолжал вам деньги.

Я сел напротив.

— В моё время его знают. Очень хорошо знают. География, природа, исследования… много чего его именем названо.

Руднёв заинтересовался уже серьёзно.

— И что он откроет здесь?

— Не помню. Вот в этом вся прелесть моих знаний. Я могу сказать вам, что человек великий, что его фамилию будут помнить двести лет, а чем именно закончилась эта поездка, понятия не имею.

— Наконец-то полезная характеристика будущего.

— Какая?

— Оно не избавляет от необходимости читать.

Через неделю он достал где-то пересказ визита Гумбольдта и с удовольствием пересказывал мне подробности, которых я не знал. Особенно его забавляло, что великий учёный интересовался тем же золотом, ради которого я ползал по ручьям почти на четвереньках.

— Представляете, — говорил Алексей Матвеевич, — можно было просто стать учёным и ездить по казённому приглашению. Без тайных ночёвок и спрятанных самородков.

— Для этого сначала надо было стать Гумбольдтом.

— Вы всегда находите препятствия.

Я ответил, что ему-то легко говорить: его статья хотя бы существует под собственным именем. Он перестал улыбаться.

Статья действительно существовала. За последние годы Руднёв отправил ещё несколько заметок о различиях крови и предварительных пробах перед переливанием. Первая вызвала споры, вторая — меньше насмешек, третью приняли уже без ощущения, что из Омска прислали записки сумасшедшего.

Славы не случилось.

Но фамилию знали.

И именно поэтому в наш дом всё чаще приходили письма от людей, которые хотели не научного объяснения, а спасения.

После Саввы Артемьева я начал ненавидеть такие письма.

В каждом было одно и то же, только разными словами: человек умирает, вы ведь занимаетесь кровью, говорят, у вас бывают необычные результаты, сколько это будет стоить и когда приезжать.

Руднёв отвечал почти всем.

Иногда подробно.

— Зачем? — спросил я однажды. — Вы всё равно половине откажете.

— Затем, что у человека, которому отказали молча, останется впечатление, будто мы могли помочь и не захотели. А если объяснить, что именно умеем и чего не умеем, у него хотя бы будет честный ответ.

— Честный ответ редко утешает.

— Медицина вообще плохо устроена для утешения. Священник в этом отношении удобнее.

Он писал медленно, с паузами, и я видел, как после каждого письма он растирает кисть.

Однажды я предложил нанять человека для переписки.

— Чтобы он отвечал за меня на медицинские вопросы?

— Чтобы переписывал ваши слова. Вы диктуете, он пишет.

— А потом весь Омск читает, кому я отказал и почему?

— Найдём такого, который умеет молчать.

— Вы двадцать лет ищете способ передать симбиота и до сих пор знаете только одного человека, который умеет молчать. Себя. И то временами сомнительно.

Он был прав, и разговор закончился. Но через несколько месяцев Пётр всё-таки появился — не тот Пётр, которого мы похоронили, а новый госпитальный писарь с совершенно другим характером. Его звали Фёдором, он был старше, женат и обладал редким качеством: не интересовался ничем, что не увеличивало его жалованья. Руднёв разрешил ему переписывать обычные письма и держал исследовательские тетради отдельно.

Мне эта осторожность нравилась.

После декабристов, после разговоров о тайных обществах, после моих собственных незаконных вылазок за золотом я всё меньше верил в полезность лишних посвящённых.

Тайна симбиота оставалась между нами двумя.

Так было проще.

И страшнее.

Потому что если Руднёв умрёт, мне больше не с кем будет даже спорить о том, что я такое.

* * *

К январю 1830 года все справки наконец сошлись.

Командир вызвал меня утром. В кабинете было душно: печь топили так, будто за стеной стоял не сибирский мороз, а осаждающая армия. На столе лежали две папки, песочница для чернил и мой формулярный список.

— Значит, Андреев, срок выслужен.

— Так точно.

— Жалоб на решение нет?

Я едва не переспросил.

— На отставку?

— Бывает всякое. Некоторые остаются. Жалованье, место, привычка. Вы человек опытный. При штабе пригодились бы.

Вот этого я не ожидал.

Не предложение остаться — такое обсуждали раньше. Не ожидал собственного замешательства.

Двадцать пять лет я считал дни до свободы. Ещё в деревне, когда мне впервые сказали срок, цифра показалась больше человеческой жизни. Потом перестала быть числом и превратилась в походы, имена, могилы, зимовки, ранения, повышения, переводы. Армия отняла у меня почти всю молодость этого тела и одновременно дала всё, что я имел в новом мире: Тимофея, Руднёва, навык держаться среди людей, возможность не остаться крепостным крестьянином до смерти.

Теперь мне предлагали просто продолжить.

— Нет, ваше благородие. Благодарю. Но нет.

Командир покивал, словно другого ответа и не ждал.

— Дело у вас своё есть, говорят.

Я насторожился.

— Небольшое снабжение.

— Небольшое. Мне вчера жаловались, что вы цену на хороший инструмент держите ниже двух купцов разом. Очень небольшое.

Я промолчал.

Он усмехнулся.

— Не бойтесь. Я не торговый пристав. Только не забывайте: пока бумаги не получили и из списков не исключены, вы всё ещё на службе. Не устроьте напоследок приключение.

Это прозвучало почти как проклятие.

Я следующие две недели старался не отходить от дома дальше госпиталя.

Когда документ наконец оказался у меня, я прочитал его дважды. Потом третий раз — уже не потому, что не понял, а потому что хотел запомнить каждую складку бумаги.

Память услужливо сохранила всё.

Я вышел за ворота.

Караульный отдал честь.

Я автоматически ответил.

Прошёл двадцать шагов и остановился.

Никто не окликнул.

Никто не спросил, куда направляюсь.

Никому не требовалось объяснение.

Свобода оказалась не открытой дверью.

Она оказалась отсутствием человека за спиной.

Я стоял посреди улицы и не знал, куда идти первым делом.

Домой?

К Руднёву?

На склад?

В трактир, напиться просто потому, что теперь можно?

Последняя мысль показалась настолько глупой, что я выбрал её.

До трактира дошёл,