Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Она отпустила одну мою руку, поправила прядь волос, убрав её за ухо и снова нашла мою ладонь. Всё это она сделала, не глядя, и я подумал, что это, наверное, и есть ответ на её вопрос про блокнот. Руки помнят.

— И вот тут я поняла, что ты не врёшь. — Она произнесла это, глядя мне в глаза, и не отвела взгляда. — Понимаешь, обычный человек так не разговаривает и чужие проблемы мимоходом, между заправкой и поворотом, тоже обычно не решает. И людей вокруг себя так не держит, как ты держишь Толяна, Олю, Палыча, вот этого, — она кивнула на Барона, не глядя, — и меня. Ложь так не работает, Ген. Ложь закрывает одну дыру и оставляет остальные. А у тебя одно объяснение закрывает весь правый столбец целиком, и это самое дикое объяснение из всех. Я это вижу. Я не могу это принять, а вижу.

Я открыл рот. Она подняла руку и прижала указательный палец к моим губам, легко, кончиком.

— Молчи. Дай сказать, я сегодня целый день это обдумываю.

Я закрыл рот. Палец она убрала, но не сразу.

Продавить сейчас я мог бы. Я знаю, где у людей рычаги, я вчера на террасе перебирал доводы, от которых у неё не осталось бы аргументов к утру. Рычаг был у меня в руках, я его видел. Я его не тронул. Это было решением, и далось оно труднее любого нажима, потому что нажимать я умею, но сейчас это было не нужно.

— Я слишком долго жила с человеком, который всё решал за меня. — Она сказала это без нажима, как называют год рождения. — У меня мама всегда знала, как правильно. Хомяков мне откладывали до лучших времён, акварели снимали со стены, потому что портят обои. Я научилась хотеть заранее поменьше, чтобы не расстраиваться, когда решат за меня. Потом я уехала, и мне казалось, что я это в себе вылечила. А потом Кирилл. Потом Инга. Те, кому я доверяла, оказывались не теми, и каждый раз я узнавала об этом последней. — Она усмехнулась снова, и на этот раз усмешка была на себя. — У меня, Ген, выработалась привычка проверять людей, как я проверяю ткань на разрыв. Тянуть, пока не порвётся. Я не могу это отключить. Даже для тебя не могу. Я вчера полночи тянула и не порвала, и это меня, честно, испугало сильнее, чем если бы порвала.

Барон на ковре вздохнул, длинно, и она посмотрела на него, потом обратно на меня.

— И вот что я поняла к вечеру. Максима я не знаю. Я видела его фамилию в новостях, и всё. Таксиста Гену, у которого всё сгорело и который таксовал по шестнадцать часов, я тоже не застала. Я села в машину в Домодедово к кому-то третьему, и с ним я потом летала на Палаван и с ним же готовила плов для Алишера. Его я и полюбила. Такого, какой сидит сейчас на этом диване и молчит, потому что я попросила. — Она сжала мои пальцы. — Мне всё равно, кем ты был. Таксистом, миллиардером, космонавтом, кем угодно. Это я говорю тебе как есть, и это единственное, в чём я сегодня уверена целиком.

Она замолчала, и я подумал, что это конец, но она набрала воздуха ещё раз.

— А вот чтобы принять остальное, мне нужно время. Сколько, я не знаю. Я не буду тебе врать, что справлюсь за неделю, я не справлюсь. И пока я думаю, у меня к тебе одна просьба. Не решай за меня, чем это кончится. Ты умеешь решать за людей, и ты решаешь хорошо, и я это в тебе люблю, но здесь не надо. Здесь я сама. — Она посмотрела на камин и добавила тише: — И не уезжай.

Я кивнул. Один раз, потом ещё, потому что первый кивок она, кажется, не увидела, она смотрела в огонь.

— Хорошо, — сказал я.

Вышло тихо, у меня сел голос, и я не стал его прочищать. Больше я ничего не сказал. Всё остальное, что у меня было, я вчера на террасе свернул и убрал в карман, и карман этот сегодня открывать я не стану. Я просто держал её руку, и она грелась.

* * *

Через какое-то время я её обнял. Не резко, просто потянул к себе и она поддалась. Прижалась лбом мне под ключицу, туда же, куда вчера во дворе, когда вышла из машины. Рубашка на ней и правда была моя, я узнал её по второй пуговице снизу, которую сам пришивал белой ниткой, потому что серой в доме не нашлось. Барон поднял голову и посмотрел на нас. Решил, видимо, что тут справятся без него, лёг обратно, только перебрался поближе и привалился боком к её ноге, которая свесилась с дивана.

Сидели мы долго. Полено в камине догорело до конца и осело в угли полностью. Лера заговорила, не поднимая головы:

— Ты голодный? — спросила она мне в рубашку.

— Голодный, но это подождёт.

— Хорошо. — Головы она так и не подняла. — Можно мы ещё так посидим?

— Можно, конечно.

Посидели ещё минут двадцать, а может, и дольше, у камина я на часы не смотрел. Я слушал, как она дышит, и дыхание выравнивалось, и плечо под моей ладонью стало мягче. Потом она вдруг шевельнулась, как вспоминают про невыключенный утюг.

— А что там бабушка?

И запнулась. Я это поймал сразу, на слове «бабушка» у неё что-то сбилось, как сбивается шаг на неровной ступеньке. Она произнесла его как всегда, а услышала иначе. Вчера бабушка была чужой старушкой, за которой я присматриваю. Сегодня в этом слове сидела моя родная бабушка, бабушка Максима, и Лера это произнесла раньше, чем подумала, а подумала уже на выдохе.

Я не стал делать вид, что не заметил. И объяснять не стал.

— Забрал. Отвёз в Дубки, всё нормально. Давление сто тридцать восемь, Соломатина выписала с условиями, никаких грядок в жару и никаких стрессов. — Я говорил обычным голосом. — Маркиз ждал на заборе. Орал так, будто она его специально бросила, а потом повёл в сени показывать трофеи. Пять хвостов. Она его кормильцем назвала. Огурцы вымахали с кабачок, половину в компост.

Лера кивнула куда-то мне в плечо.

— Хорошо, — сказала она.

Бабушка сказала на лавке: живи рядом,