Чужая память - Александр Науменко

— Тогда начнём, пожалуй, — открыл дверь кабинета Рогов. — Вадим, Олеся Андреевна сказала по телефону, что вы хотите присутствовать.

— Если можно.

— Можно. Только одно условие, полная тишина. Ни слова, ни движения, ни кашля. Вы сидите в кресле и наблюдаете. Если вам станет некомфортно, выйдете тихо, я не обижусь.

— Хорошо. Я понял.

Кабинет оказался комнатой метров пятнадцати. Широкий диван у стены, обитый серой тканью. Рабочий стол у окна, а на нём ноутбук, стопка бумаг, маленький цифровой диктофон. На полке напротив книги: Эриксон, Росси, Хейли. Все корешки потёртые, читаные. В углу кресло, глубокое, с тёмной обивкой. Шторы задёрнуты наполовину, и январский свет падал на пол косой полосой, бледный, зимний. Никаких тебе свечей, благовоний, хрустальных шаров. Пахло только кофе.

Рогов усадил Олесю на диван. Придвинул стул, сел напротив, на расстоянии вытянутой руки. Я опустился в кресло в углу. Пружины тихо скрипнули.

— Олеся Андреевна, мы с вами говорили по телефону, — вдруг изменился голос Рогова, став ниже, мягче, ровнее, как вода, текущая по гладкому камню. — Расскажите мне ещё раз, коротко, своими словами. Что происходит.

— Мне снится другая жизнь, — сидела на краю дивана моя супруга, с прямой спиной, с ладонями на коленях. — Каждую ночь. Одна и та же. Я женщина, меня зовут Аграфена Дмитриевна. Я живу в Петербурге. Мой муж офицер. Я ношу тяжёлые платья с корсетом, хожу к обедне, готовлюсь к ассамблеям. Это не фантазия, Андрей Сергеевич. Я чувствую запахи. Воск, дым, пудру на волосах. Я чувствую, как давит корсет на рёбра. Я просыпаюсь и ощущаю вмятины на коже, которых нет.

— Как давно?

— С октября. Три месяца.

Рогов кивнул. Открыл блокнот, положил рядом с собой на стул, но не записывал, держал ручку между пальцами, как дирижёрскую палочку.

— Олеся Андреевна, я хочу, чтобы вы понимали, что мы будем делать. Я введу вас в гипнотическое состояние. Это не сон и не потеря контроля. Вы будете осознавать, где находитесь, слышать мой голос и сможете остановиться в любой момент. Я задам вопросы, вы ответите. Может быть, ничего не произойдёт. Может быть, произойдёт многое. Вы согласны?

— Да.

— Тогда лягте удобно. Руки вдоль тела. Закройте глаза.

Олеся легла. Рогов задёрнул штору до конца, и комната погрузилась в мягкий полумрак, разбавленный только узкой полоской света из-под двери. Он достал маленький метроном, поставил на стол, запустил. Сухое, мерное щёлканье наполнило тишину, и мне показалось, что комната сжимается вокруг этого звука, как зрачок вокруг точки света.

— Слушайте моё дыхание, — произнёс Рогов. — Дышите вместе со мной. Вдох… выдох… Вдох…

Четыре минуты. Я считал щелчки метронома. На сто восемнадцатом Олеся перестала моргать. На сто сорок третьем её дыхание замедлилось, и грудная клетка стала подниматься и опускаться с размеренностью прибоя на пологом берегу. Лицо разгладилось, мелкие морщинки у глаз, которые появились за последние месяцы, исчезли, и она стала выглядеть моложе, или не моложе, а иначе, как человек, снявший маску, которую носил так долго, что забыл о ней.

Рогов наклонился к ней.

— Олеся Андреевна, вы меня слышите?

— Слышу.

Голос тихий, ровный.

— Где вы сейчас?

Пауза. Долгая. Потом:

— В доме на Мещанской.

Голос изменился. Тот же тембр, Олесин, чуть хрипловатый, но ритм стал другим, медленнее, и слова выходили округлее, как будто язык привык к иной форме речи.

— Как вас зовут?

— Аграфена Дмитревна Гребнева. Урождённая Волынцева.

У меня похолодели ладони. Я сжал подлокотники кресла и заставил себя не двигаться.

Часть третья. Петербург.

Рогов не спешил. Вопросы задавал негромко, с паузами, давая ей время. Он не подталкивал, не направлял, только открывал двери, а она входила сама.

— Расскажите мне, где вы живёте.

— Дом на Мещанской, деревянный, двухэтажный, с мезонином. Батюшка мой, Дмитрий Васильев сын Волынцев, служил при Коллегии иностранных дел, в малых чинах. Матушка Анна Ильинишна, из Вяземских, дальняя ветвь, бедная. Меня выдали за Петра Алексеевича Гребнева на семнадцатом году жизни моей, в лето тысяча семьсот шестьдесят осьмое. Свадьбу справляли на Фонтанке, в доме свёкра. Гостей звали немного, мы люди небогатые.

Я слушал и не верил. Не словам, а тому, что эти слова выходили из уст моей жены. Олеся, которая читала детективы Устиновой в отпуске и заполняла декларации по НДС, лежала на сером диване в квартире на Красной и говорила «осьмое», «выдали за», «в малых чинах» с такой естественностью, с какой произносят собственный адрес.

— Расскажите мне про ваш дом, — попросил Рогов.

— Дом свёкров на Фонтанке мы оставили, так как Пётр Алексеевич не ладил с батюшкой своим. Позже наняли квартиру на Мещанской, четыре комнаты внизу, три наверху. Лестница скрипучая, третья ступенька сверху шатается. Пётр Алексеевич обещал починить, да руки всё не доходят. Печь голландская, изразцы бело-синие. На одном нарисован кораблик, у кораблика бушприт обломан, ещё когда въезжали, уже сломан.

Детали сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Медный таз для варенья на полке в кухне. Чугунная сковорода с отколотой ручкой. Связка сушёных грибов над притолокой. Нюрка, девка дворовая, которая топит печь и всё роняет. Тараканы, от которых нет спасения, хоть борную кислоту сыпь. Запах, кислая капуста, дым берёзовых дров, свечное сало.

— Какой нынче год? — спросил Рогов.

— Тысяча семьсот семьдесят третий. Пятый год, как обвенчаны. Детей Господь не даёт.

Она помолчала. Потом добавила тише:

— Я ходила к Ксенушке на Петербургскую сторону, к блаженной. Просила. Она поглядела сквозь меня, как сквозь стеклянную, и промолвила: «Дитя будет, да не здесь».

Рогов бросил на меня короткий взгляд. Я сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники. Ксения Петербургская. Олеся никогда не интересовалась житиями святых. Она ходила в церковь на Пасху и Рождество, ставила свечки, крестилась, но не более того. Откуда всё это?

— Расскажите мне про вашего мужа, — попросил Рогов.

Её лицо переменилось. Не выражение, а что-то более глубокое, как будто под знакомыми чертами проступил другой рельеф.

— Пётр Алексеевич человек молчаливый. Нрава сурового, но не злого. Руку на меня ни разу не поднимал, хоть мог бы по закону. Он просто