Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Несовместимость.

— Почему?

— Потому что… ну… кровь склеивается.

— Что в ней склеивается?

— Клетки.

— Какие?

— Красные.

— Почему?

— Алексей Матвеевич, если бы я знал почему, я бы двадцать лет учился на врача, а не телевизор смотрел.

Он раздражённо снимал очки.

Но через несколько недель перестал спорить с самим фактом.

Схемы повторялись.

Не идеально, не с каждым образцом одинаково чисто, но повторялись.

Руднёв завёл отдельную тетрадь.

А потом пришёл 1819 год и сделал все наши аккуратные капли крови неважными.

Огонь начался днём.

Я сначала увидел дым, потом услышал колокол. Ветер в Омске умел превращать неприятность в бедствие быстрее любого человека. Искры летели через улицы, крыши вспыхивали одна за другой. Кто-то тащил сундук, кто-то икону, кто-то ребёнка. Лошади рвали поводья. Люди кричали, что горит гостиный двор, потом — что мясные ряды, потом уже никто не понимал, где именно горит, потому что дым шёл сразу с нескольких сторон.

Меня отправили с командой помогать разбирать ближайшие строения, чтобы отсечь огонь.

К вечеру я перестал считать, сколько дверей выбил и сколько раз кому-то орал уходить. Симбиот держал тело лучше обычного, но даже он не умел вытаскивать дым из лёгких. Горло саднило, глаза слезились, рубаха прилипла к спине.

И именно поэтому я запомнил странную телегу.

Она двигалась не к воде и не от горящих домов на свободное место.

Она уходила в сторону старых складов.

На ней лежали два сундука, накрытые рогожей. Возница был в синем кафтане с оторванной нижней пуговицей. Рядом шёл человек, которого я видел утром возле гостиного двора. Тогда он помогал выносить товар. Теперь почему-то держал ружьё.

Я отметил это — и тут же забыл бы, если бы был прежним собой.

Но через два дня, когда пожар уже догорал, картинка вернулась целиком.

Вместе с ней другая.

Та же телега утром стояла возле лавок купца Селиванова.

Третья.

Человек с ружьём разговаривал с приказчиком, который после пожара объявил, что часть денег и товара сгорела.

Четвёртая.

На правом заднем колесе телеги не хватало металлической накладки.

Я никому ничего не сказал.

После истории с поставщиком желание помогать власти у меня заметно ослабло.

Несколько вечеров я ходил по городу и смотрел. Не расследовал — это слово слишком красивое. Просто искал колесо.

Нашёл во дворе на окраине.

Потом увидел синюю ткань кафтана.

Потом человека, который слишком быстро закрыл ворота, заметив меня.

Я подождал ещё два дня.

Руднёву сказал, что ухожу по служебному делу.

Это была ложь.

Дом стоял почти пустой. Скорее сарай с жилой половиной. Внутри оказалось пятеро.

Я собирался говорить.

Честно.

Сначала — говорить.

Потом один из них меня узнал.

— Это тот фельдфебель.

Второй потянулся к пистолету.

Дальше всё произошло быстрее, чем мне хотелось бы помнить.

Первому я сломал руку. Второй выстрелил и промахнулся. Третий полез с ножом. Я ударил его один раз и понял по тому, как он упал, что больше он не встанет.

Человек с пистолетом успел достать второй ствол.

Я оказался рядом раньше.

После боя было тихо.

Двое лежали мёртвые. Один стонал у стены. Ещё двое сбежали через заднюю дверь.

Я стоял посреди сарая и думал не о том, что убил людей.

После войн это, к сожалению, уже не было новым.

Я думал о сундуке.

Он стоял в углу.

Вот это было новым.

Я мог уйти. Мог позвать караул. Мог сказать, что случайно обнаружил воров.

Вместо этого я открыл крышку.

Внутри лежали деньги, серебряная посуда, украшения, несколько свёртков с монетами, бумаги. Не всё из одной лавки — пожар оказался для этих людей работой.

Я сел на корточки.

Мне вдруг стало смешно.

Не весело. Именно смешно.

Двенадцать лет меня учили, что казённую копейку надо считать, чужое брать нельзя, приказ выполнять. Потом я честно попытался защитить больных от воровства и получил выговор.

Теперь передо мной лежал капитал, который никто не собирался мне давать.

Я взял часть.

Не всё.

Бумаги и вещи, которые легко было опознать, оставил. Несколько свёртков серебра, монеты и мелкие драгоценности переложил в мешок. Раненого связал и вытащил к дороге. Через час его нашли люди, которые потом нашли и сарай.

Моего имени в этой истории не появилось.

В городе ещё долго говорили, что пожарные воры передрались между собой из-за добычи.

Я не возражал.

Тем временем. Сибирь, 1819 год

В тот же год в Сибирь приехал Михаил Сперанский.

Его путь был совсем не похож на мой ночной поход к сараю. Он ехал не искать украденное серебро, а разбирать устройство огромного края, где расстояния позволяли любому злоупотреблению месяцами оставаться невидимым для столицы.

Ревизия началась с Тобольска и пошла дальше. Проверялись чиновники, жалобы, управление, злоупотребления. Для местного начальства имя Сперанского действовало почти как пожарный колокол: ещё вчера бумага могла лежать без движения, сегодня её внезапно переписывали начисто, искали подписи и вспоминали законы.

До Омска его приезд докатился раньше самого человека.

В штабах заговорили тише. В канцеляриях начали проверять старые дела. Кто-то торопливо обнаружил недостачу, которая «только что выявилась». Кто-то заболел именно в тот день, когда его собирались вызывать.

Я наблюдал за этим с неприятным интересом.

Когда-то в XXI веке мне казалось, что выражение «проверка из центра» принадлежит совершенно другой эпохе. Оказалось, человеческая природа прекрасно обходится без электронной почты.

Сперанский проехал через Омск, увидел Сибирь своими глазами и позже подготовил реформы, которые изменят управление краем.

Я видел только отдалённые следы этого процесса: новые требования к бумагам, нервных начальников, разговоры о будущих переменах.

Но именно в эти недели я окончательно понял одну вещь.

Если хочешь сохранить тайну, не надо быть самым заметным человеком в комнате.

Вернувшись домой после сарая, я положил мешок на стол перед Руднёвым.

Он посмотрел на меня, потом на серебро.

— Выиграли в карты?

— Не умею.

— Наследство?

— Некому.

— Тогда я не хочу знать.

— Правильно.

Он помолчал.

— Кровь на эти деньги покупать не будем.

— Почему?

— Потому что кровь у людей пока бесплатная. А вот стекло, книги, инструменты и отдельная комната — нет.

Вот так пожар, который уничтожил почти половину города, подарил нашим опытам первый настоящий бюджет.

Ни я, ни Руднёв тогда не сказали вслух, что часть этого бюджета пахла дымом и кровью. Иногда молчание говорит о гораздо большем.