КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
Уже этих нескольких наблюдений должно быть достаточно для того, чтобы появилась необходимость пересмотреть все материальные аспекты живописи и перейти, наконец, от психоанализа объекта изображения к психоанализу цвета и формы.
Многое бы прояснилось, если бы существовало что-нибудь вроде «сексологии цветов». За каждым оттенком можно было бы закрепить половую принадлежность… Дело это крайне тонкое! Как определить такое сочетание, где мужской форме соответствует женский оттенок? Как разрешить конфликт между первой и вторым? А если уж мы взялись утверждать, что холодные цвета в основном женские, а тёплые – мужские, то нужно добавить, что любой цвет способен менять пол при соприкосновении с любым другим.
Всегда, во всех сферах принято было считать, что у мужского начала есть особая миссия, для выполнения которой необходимо женское начало. По отдельности же в каждом из полов слишком много драматизма. Однако драмы – дело житейское, в них есть нечто банальное, а потому в большинстве случаев желательно обходиться без них. Лучше привести оба пола к союзу, позаботившись об их мирном сосуществовании…
Размышления о половых взаимоотношениях цветов могут завести нас слишком далеко, а от непристойностей всё же стоит воздержаться.
В фигуративной живописи изображение может быть хоть образным, хоть преобразованным, хоть обезображенным, но задачи здесь уже совершенно другого порядка. Её адепты без конца твердят о человеке, о его природе и природе как таковой: о животных, цветах и чувствах. Эта придуманная живопись подстраивается под литературную, поэтическую логику: Шагал, Дельво… Мы же предпочитаем живопись, которую можно было бы назвать придумывающей. Как и зритель, художник рисует картину в воображении, но как только работа завершена, он больше не придумывает за зрителя, не отбирает у него право на фантазию, ничего ему не навязывает. Он не загадывал картину заранее, она рождается в его воображении на стадии создания и ещё долго будет занимать его мысли после окончания работы.
И если немало людей всё ещё проявляют (в зависимости от степени их тщеславия) непонимание или несостоятельность в этих вопросах, а иногда даже пеняют на отсутствие минимальной «человечности» в картине – той самой «человечности», которая нынче считается хорошим тоном в художественных эскападах, то тут остаётся только констатировать их пренебрежение к законам фантазии.
Большинство сюрреалистов заявляли о необходимости воображаемых, придуманных грёз, и в своё время они были совершенно правы. Но теперь приходится признать, что воображаемые грёзы себя исчерпали. После вялого штудирования искажённых конусов Дали или мифических чудищ Дельво наше сознание уже больше не поймаешь с поличным на лихих прогулах и загулах. Мы уселись на камень и разглядываем «пейзаж», забыв, что в этом самом камне, приспособленном под сиденье, куда больше правды, чем во всех пресловутых многоярусных тортах. И однажды камень плюнет нам в лицо.
(Отрывок)
В каких рамках они себя видят
Макс Эрнст[43]
«…Этот подводный мир – не мёртвая Атлантида. Он расцвечен вулканами, которые, не досягая сознания, всё равно на него воздействуют, а значит, воздействуют они и на любую индивидуальную или коллективную жизнь. Сюрреализм родился в самый разгар дадаистского потопа, когда ковчег столкнулся со скалой. Высадившись на острове, мореплаватели не имели ни малейшего желания чинить корабль. Они решили нырнуть вниз головой. С помощью автоматического письма, коллажей, фроттажей и остальных методов, стимулирующих автоматизм и иррациональное познание, они добрались до самого дна этой невидимой и чудесной вселенной под названием “подсознательное” – вселенной, всю реальную картину которой нам ещё только предстоит описать.
Перед погружением ни один водолаз не знает, что́ он поднимет со дна. Так и художник сюжет для картины не выбирает. Навязать себе какую-либо, пусть даже самую подрывную, самую воодушевляющую тему и разрабатывать её в академических рамках значит создавать произведение со слабой революционной энергией. Художник, который якобы переносит на холст свои ночные сновидения, ничем не лучше того, кто остервенело срисовывает три яблока и думает только о сходстве рисунка с оригиналом… Становление автора и сотворение произведения неопровержимо, неразделимо связаны друг с другом. В противном случае это мошенничество».
Истлер (Чехословакия)
Пора покончить с литературной живописью, с иллюстрацией. Иллюстрация отсекает воображение, защемляет его. Возьмём роман: там бывают словесные портреты персонажей, но они не настолько детальны – и не могут быть настолько детальными, – чтобы у читателя возник чёткий образ лица. Читатель свободен, он пользуется воображением, роман продолжает жить. Но если в романе есть иллюстрации, то это конец, роман мёртв. Живопись должна действовать как роман, и, как роман, она должна служить приманкой для воображения. Ей не нужно иллюстрировать идею или сюжет. И точно как роман должен обойтись без иллюстраций, так и картина должна обойтись без подписей и литературных пояснений.
Сассон (Бельгия)
В защитуЛитература. Против живописи. Литературная живопись – плохая живопись. Это замечание объективно?
Сюрреалист-абстракционист отталкивается кисточкой, как для забега на стометровку. Сокровенные желания должны как можно скорее найти выход. Всё, что кипит, выплёскивается. Произведение создаётся, и результат может удивить самого автора. Оно в прямом смысле изобразительно и открывает пространство для интерпретации. Холст – это рождение поэзии.
П. Бюри. Рисунок. Иллюстрация из 2-го выпуска “Cobra”
Другой сюрреалист (или тот же самый) чувствует, как напирает струя. Он рвётся прямиком к цели. Он отдаёт свой мир, не тратя время на переходные формы. Идея переносится от него сразу к вам, без искажений. Но его обвиняют в литературности, потому что в слова идея преобразовалась раньше, чем в цвет.
Но какая разница, когда приходит литература: до или после? Что будет самым литературным: картина, которую мы забываем, погружаясь в грёзы и оживляя воспоминания, или та, которая завладела нашим умом и неизменно стоит перед глазами? Ведь живопись создают люди для людей. В запоминающемся образе есть привычный рельеф, за который удобно ухватиться.
Не всегда нужно выбирать. В одни часы можно быть музыкантом, а в другие – поэтом.
Геерт ван Брюане
Живопись, будь она фигуративной или беспредметной, естественным образом затрагивает «человеческую философию».
Действительно, во всём животном мире человек – единственное существо, которое занимается живописью.
В славную эпоху, нагромоздив целый ворох мелкой гнили, мы и сами оказались достаточно беспредметным предметом.
Голландская экспериментальная группа[44]
Натурализм, основанный на имитации предметов, воспринимаемых отдельно от человека, больше не совместим с современными тенденциями в искусстве.
Натурализм – это детище индивидуализма, то есть высшего класса.
Это техника и идеи гениальных художников, виртуозов и шарлатанов, которым покровительствует высший класс.
Мы порицаем любое так называемое сюрреалистическое искусство, которое опирается на отжившие натуралистические приёмы и таким образом сдерживает развенчание удушающего культа старых мастеров.
Абстрактное искусство тоже возникло из натурализма, и мы точно так же