Все равно женишься! - Елена Байм

И вот я здесь. Стою посреди кабинета, и мои чувства — те, ради которых я готов был на все, — ушли. Испарились.

Я вспомнил, как умолял Элизабет сбежать со мной. Как стоял перед ней на коленях перед кроватью, сжимая ее ладони, глядя в ее глаза, и говорил:

— Оставь его. Оставь все. Будем вместе. Я сделаю тебя счастливой.

А если бы она согласилась?!

Если бы она бросила все — жениха, семью, положение в обществе, доброе имя и села бы со мной в карету, улыбаясь сквозь слезы и веря каждому моему слову?

А я бы потом, через неделю, через месяц, когда страсть улеглась бы, понял, что ошибся и больше ее не люблю?

Представил ее лицо. Заплаканное, растерянное, представил, как она смотрит на меня и тихо спрашивает:

— Зачем ты это сделал? — а мне нечего ей ответить. Потому что правда слишком грязная, слишком стыдная, чтобы произнести ее вслух.

Меня бросило в холодный пот.

— Нет! — сказал я вслух. — Я не такой. Я люблю ее. И точка.

Я вцепился в эту мысль, повторял ее снова и снова, как заклинание, как последнюю надежду. Я люблю ее. Люблю. Люблю. Люблю.

Я пытался заглушить противный, въедливый голос сомнения, который шептал где-то на краю сознания:

— Врешь. Сам себе врешь.

И тогда я решил, что все дело в том дурацком поцелуе. В том, что я позволил себе лишнего с Кэтти вчера. Если бы не тот поцелуй, если бы я сдержался, я бы сейчас и не мучился. Я бы ждал Лиззи с чистым сердцем и спокойной душой. А теперь — теперь что-то сломалось внутри меня, изменилось. Я посеял сомнение в собственной душе, и оно проросло.

Но как бы я не пытался себя настроить, весь день я метался. То мне казалось, что я люблю Лиззи и все образуется, стоит нам только встретиться, то я ловил себя на том, что в мыслях возвращаюсь к Кэтти. К ее испуганным глазам, к ее мягким губам. к тому, как она дрожала в моих руках…

Я злился на себя за эти мысли. Я ненавидел себя за них…

И тут, к моему огромному облегчению, судьба сделала передышку.

Элизабет уехала в столицу на несколько дней. Свадебные хлопоты: платье, цветы, приглашения и тому прочее.

И эта передышка пошла мне на пользу. Впервые за долгое время я остался один. По-настоящему один. Никаких балов, никаких визитов, никаких томных взглядов через зал. Я гулял по саду, читал книги, которые откладывал месяцами, выезжал верхом в поля.

В тишине и покое мысли улеглись. Я перестал метаться. Вдохнул ровно и почувствовал, как внутри снова разгорается тепло. Да, я люблю ее. Да, я скучаю по ней. Да, я жду ее возвращения. Все будет хорошо.

С Кэтти я вел себя подчеркнуто ровно. Как друг. Как добрый знакомый, которого связывают с девушкой лишь общие фразы. Мы пару раз гуляли по саду, я приглашал ее, потому что не хотел, чтобы она чувствовала себя неловко после того случая.

Она была тихой и вежливой. Говорила мало, больше слушала, смотрела под ноги. Ни она, ни я ни разу не вспомнили о поцелуе. Мы оба делали вид, что его не было.

Я решил, что все прошло. Что, возможно, она получила то, чего хотела, то, что казалось ей запретным и оттого таким манящим, и успокоилась.

Я так хотел думать. И вот настал день возвращения Элизабет.

Я одевался тщательнее, чем обычно. Перемерил три сюртука, велел камердинеру начистить сапоги. Я хотел выглядеть перед ней безупречно. Я хотел встретить ее — первую, единственную, ту, ради которой готов был свернуть горы.

Но когда я вошел в гостиную, комната уже гудела от голосов, смеха и звона бокалов. Пока я собирался, я опоздал.

Лиззи сияла в центре зала — в голубом платье, с бриллиантами в ушах. Она была прекрасна.

К сожалению, я не мог подойти к ней наедине. Я взял бокал вина, встал у стены, прислонился плечом к ней и приготовился ждать окончания вечера.

И вдруг кто-то из гостей — какой-то подвыпивший барон в зеленом сюртуке — крикнул через зал:

— Служанку! Пролили вино! Живо!

Я скользнул рассеянным взглядом в сторону двери и увидел ее. Девушка в сером платье, с тряпкой в руках, выскочила из коридора и встала на колени прямо перед лужей. Худая, бледная, с опущенными глазами, темные волосы убраны под чепец.

Я узнал ее. Та самая поломойка, которую я привел в этот дом несколько дней назад, пожалев

— Надо же, прижилась, — подумал я рассеянно. Обычно у Лиззи слуги долго не задерживались.

И тут я увидел, как отец Элизабет — грузный, краснолицый граф с большим животом, перетянутым жилетом, будто нечаянно опрокинул бокал. Красное вино выплеснулось на паркет, забрызгало девушке платье. Она вздрогнула, но не подняла головы.

— Ах, какая неловкость! — воскликнул граф с притворным сожалением, улыбаясь во весь рот. — Придется еще раз протереть. Ну-ну, не стой, работай.

Катрин тут же подхватила эту унизительную игру.

— Ой, я такая неуклюжая!

Девушка — служанка молчала. Только сжала тряпку пальцами и принялась тереть пол. Я видел, как она кусает губы, чтобы не разрыдаться.

Во мне вскипела такая ярость, что я едва не захлебнулся ею.

Сжал бокал так, что стекло жалобно скрипнуло. Я никогда не понимал — и никогда не приму такого мерзкого отношения к слугам. Она — девушка. Такой же человек, ну или почти, как и мы. У нее есть душа. Есть сердце. Есть чувства. Разве можно унижать ее ради забавы? Разве можно получать удовольствие от чужого унижения?

Я шагнул вперед. Я готов был вмешаться, осaдить и графа и Кэтти, но тут мой взгляд упал на Элизабет.

Она сидела рядом со своим женихом. Обвила его шею руками, прильнула всем телом и на глазах у десятков гостей поцеловала его. Взасос.

Долго. Жадно. С такой страстью, будто они были одни в спальне, а не в переполненной гостиной.

Кто-то зааплодировал. Кто-то присвистнул. Жених опешил на мгновение — но быстро пришел в себя, положил руку ей на талию, притянул ближе и ответил на поцелуй.

А я застыл.

Я ждал, что в груди рванет, как пороховая бочка, что меня захлестнет слепая, жгучая, ревность, от которой темнеет в глазах.

Но ничего.

Я стоял. Смотрел на них. И чувствовал лишь пустоту. Будто внутри меня что-то погасло.

Ничего.

— Бездна! Бездна! —