Цена счастья - Александр Науменко

— Именно! — подхватил Кир, воодушевленный поддержкой. — А вода? Чистейшая, из полярных ледников. Пей — не хочу. Никаких тебе разрешений на дополнительный литр, никаких счетчиков. Еда, генетически чистая, без белковой пасты и порошковых концентратов. Они там, говорят, мясо выращивают в биореакторах, от настоящего не отличишь. И главное — простор! Никаких тебе ячеек «Гамма», где соседей через стенку слышно, как они трахаются. Каждой семье, свой модуль, с панорамным окном на марсианский пейзаж.

Лева мечтательно вздохнул.

— Вот бы накопить юнитов и рвануть туда. Начать все с нуля. Там, наверное, и дышится по-другому. И люди другие, не такие злые и уставшие. Найти себе подругу…

Василий, до этого молча наблюдавший за игрой и разговором, криво усмехнулся и сбросил своего короля.

— Мечтатели. Вы эту рекламу видели? Для нас с вами?

Кир нахмурился.

— Ну, а для кого? Сказано же, для квалифицированных специалистов. Мы чем не специалисты? Пашем тут, как проклятые.

— Мы — расходный материал, дружище, — спокойно ответил Василий, и в его голосе прозвучала застарелая, въевшаяся горечь. — Ты читал условия этой «упрощенной релокации» мелким шрифтом? Контракт на пятьдесят лет без права возвращения. Полная лояльность корпорации. Твои дети автоматически становятся собственностью «Гелиос-Индастриз» и обязаны отработать на благо колонии. Это не переезд в рай, это пожизненное рабство в красивой обертке.

Лева сник.

— Но… там же показывают счастливых людей…

— Они показывают то, что ты хочешь, видеть парень.

Василий посмотрел на него почти с отцовской жалостью.

— Они показывают улыбки, но не показывают цену этих улыбок. Ты думаешь, корпорация строит рай из чистого альтруизма? Им нужны рабочие руки, чтобы выкачивать с Марса гелий-3 и редкоземельные металлы. И они нашли отличный способ, как заманить туда отчаявшихся дураков с умирающей Земли. Продать им мечту.

Наступила тишина. Кир задумчиво теребил в руках карты. Его энтузиазм угас. Лева смотрел в одну точку, и в его глазах медленно тонула хрупкая надежда.

— Раньше люди мечтали заглянуть в будущее, увидеть, что там, — вдруг тихо сказал Василий, глядя не на собеседников, а куда-то сквозь тонкую стену их коморки. — А сейчас все хотят только одного — вернуться обратно в прошлое. До всего этого… До корпораций, до отравленного воздуха, до войн за ресурсы. Туда, где небо было просто небом, а не рекламным экраном.

Он тяжело вздохнул и поднялся из-за стола.

— Ладно, мой перерыв окончен. Доигрывайте без меня.

— Ты все-таки не прав, дружище, — покачал головой товарищ. — На Марсе рай.

— Может быть. Только в этот рай пускают далеко не каждого. Голодранцам, как мы, там делать нечего.

Он вышел, оставив Кира и Леву в звенящей тишине, наедине с их засаленными картами с голыми девками и разбитой мечтой о фиолетовых закатах на Марсе. Мечтой, которая, как и все хорошее в их мире, оказалась лишь еще одним продуктом на продажу, который они не могли себе позволить.

Седой по-прежнему рычал на него, Кир пытался завести разговоры о последних новостях или слухах, но Василий почти не реагировал. Он был погружен в свои мысли, в свою боль. Образ Лики в том винном платье, с ярким макияжем и рыжими распущенными волосами, не выходил у него из головы. Он видел ее такой красивой, желанной, чужой, и это разрывало его на части.

Ночью он лежал рядом с ней, чувствуя ее тепло, но между ними была пропасть. Он больше не пытался прикоснуться к ней. Какой в этом смысл? Она отдавала свое тело другим, чтобы прокормить семью. А он… он не мог даже этого.

Отчаяние росло с каждым днем, как раковая опухоль. Он должен был что-то сделать. Что-то изменить. Но что? Закатывать истерики? Глупо. Бунтовать? Бессмысленно. Система была слишком сильна, слишком всеобъемлюща. Убежать? Куда? Везде тот же ад, только с другими декорациями.

Во время обеденного перерыва на работе, когда Кир в очередной раз пытался втянуть его в разговор о новом налоге на утилизацию личных отходов, который собирались ввести корпорации, Василию в голову пришла шальная мысль. Склад. На их утилизационном комплексе был склад, где хранились особо ценные компоненты, извлеченные из переработанного мусора. Редкие металлы, исправные микросхемы, элементы питания. Все это могло пойти на черный рынок, и стоило немалых юнитов.

Если бы он смог что-то оттуда вынести… Это были бы деньги. Возможно, достаточные, чтобы Лике не пришлось больше…

Он представил, как перечисляет ей юниты, как на ее лице появляется удивление, а потом, может быть, даже благодарность, гордость за него.

Мысль эта была опасной, как оголенный провод. Но она давала призрачную надежду.

Весь остаток дня Василий обдумывал этот план. Он знал расположение камер, графики обхода охраны. Риск был огромен. Если его поймают. Это не просто увольнение. Это каторга. Шахты под землёй, откуда не возвращаются. И тогда Лика и Люся уж точно останутся совсем одни, без всякой поддержки.

Вечером, когда смена закончилась, он задержался. Сказал Киру, что нужно проверить один из конвейеров. Сердце бешено колотилось. Он прокрался к складу. Дверь была защищена кодовым замком и сканером сетчатки. Но он знал старый трюк. Иногда система давала сбой, и если правильно подобрать время…

Мужчина стоял перед дверью. Рука мелко дрожала, когда он тянулся к панели. И вдруг он остановился. Перед его мысленным взором возникла Люся. Ее испуганные глаза, когда его уведут охранники, в случае неудачи. Лика, оставшаяся одна, без всякой надежды.

«Сколько я смогу украсть? — подумал он. — На неделю? На месяц? А потом? Риск слишком велик. Это не решит ничего».

-

***

Он отошел от двери склада, и адреналин, бурливший в крови, схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость. Голова снова закружилась, на этот раз сильнее, чем обычно. Тусклые лампы цеха на мгновение показались ослепительными вспышками, а шум механизмов превратился в низкий, давящий на уши гул. Василий прислонился к холодной бетонной стене, пытаясь унять дрожь в коленях и восстановить дыхание.

Это продолжалось уже несколько месяцев. Приступы внезапной слабости, головокружение, короткие провалы в памяти, когда он на секунду забывал, что делает. Иногда во рту появлялся странный металлический привкус. Он списывал все на хроническую усталость, на отвратительный воздух, на биопасту, которой они питались. Каждый рабочий