Город, которого не было - Сергей Ершов

КНИГА ПЕРВАЯ

Город, которого не было

Роман из цикла «Архив невозможных берегов»

Сергей Ершов

Дом исчезал не сразу. Сначала у него пропал номер.

Лада заметила белый прямоугольник на синей эмалевой табличке, когда пробиралась через утренний рынок. Торговцы уже подняли парусиновые навесы; с них капала ночная соль, пахло копчёной скумбрией, мокрой верёвкой и горячим тестом. Всё было на месте: корзины, ругань грузчиков, медные полосы городской карты в мостовой. Только на углу дома, между лавкой ножовщика и окном второго этажа, зияла чистая синева.

Следом исчезла дверь.

Не растворилась — человеческий глаз ещё различал серые доски и латунную ручку. Но взгляд соскальзывал с них, как вода со смазанного маслом стекла. Женщина с кувшином трижды прошла мимо собственного подъезда и остановилась, растерянно прижав посуду к животу.

— Не толпиться! — крикнула Лада, уже вытаскивая из сумки складную рейку. — Кто живёт в этом доме, отойдите к фонтану. Остальные — за жёлтую линию.

— В каком доме? — спросил мясник.

Лада подняла голову. На втором этаже девочка била ладонями по стеклу. Рот её двигался, но крик тонул внутри комнаты.

Медные полосы под ногами потускнели.

— В этом, — сказала Лада. — Пока ещё в этом.

Она защёлкнула рейку, развернула три колена и прижала один конец к мостовой. На верхнем конце вспыхнула тонкая нить свидетельского света. Белая, значит, город не признавал её измерение. Лада выругалась и повернула настроечное кольцо.

— Имя? — спросила она женщину с кувшином.

— Тева Марр.

— Адрес?

Тева открыла рот. На лбу выступил пот.

— Тут. Я… мы над ножами. Третий… Нет, второй.

— Сколько окон?

— Пять.

— Шесть, — сказал ножовщик. — Всегда было шесть.

Спор ударил по дому сильнее ветра. Карниз дрогнул и сделался прозрачным; сквозь него проступило серое небо. Девочка за окном исчезла по пояс.

Лада воткнула в шов первый штырь.

— Не вспоминайте красиво. Вспоминайте точно. Тева, что сломано на лестнице?

— Третья ступень снизу.

— Вторая, — возразил ножовщик.

— Для вас вторая, потому что первую залило бетоном, — выпалила Тева. — А я живу здесь двадцать два года.

Нить на рейке пожелтела. Одно свидетельство принято.

Лада схватила мальчишку-разносчика за рукав.

— Ты носил сюда хлеб?

— Может.

— Кому?

— Старому Пару. Он всегда требует вчерашнюю корку, потому что свежая липнет к зубам.

Второй штырь вошёл между плитами. Свет стал янтарным. Дом вернулся на одно мгновение: мокрые стены, цветочные горшки, ржавый водосток. Изнутри донёсся детский крик.

Не хватало третьего независимого голоса.

Ножовщик повторял слова Тевы, уже понимая, что нельзя. Рынок шумел, но никто не хотел связывать свою память с аварийным домом. Если шов лопнет, свидетель мог потерять то, что отдал. Люди Рубежа охотно помнили свадьбы и победы; треснувшие лестницы всегда оказывались ничьими.

Лада посмотрела на маяк. Он возвышался над крышами, тонкий и белый, словно костяная игла, которой город был пришит к берегу. На верхней линзе бежала тёмная полоса.

— Я свидетель, — сказала она.

Рейка отозвалась красным: заинтересованная сторона. Картограф не считался независимым.

Девочка в окне ударила ладонью ещё раз. Стекло пошло белыми кругами. Лада знала эту стадию. Через минуту дом перестанет иметь внутреннюю сторону. Люди не упадут и не задохнутся. Просто некому будет вспомнить, что они куда-то делись.

Она сорвала перчатку и приложила ладонь к медной полосе.

— Аварийное свидетельство. Лада Вейр, картограф третьего разряда. Предлагаю равноценный залог.

Из мостовой пришёл холод.

*Назовите память.*

Слова не прозвучали, но возникли у неё за зубами.

Лада перебирала то, чем могла заплатить. Вчерашний ужин. Цвет пуговиц на плаще Керна. Дорогу к мастерской. Башня отбрасывала мелкие монеты: дому с семью жильцами нужна была память, прожитая много раз.

И тогда внутри неё сама собой поднялась песня. Материнская — без слов, только четыре тёплые ноты, которые мама напевала, когда за окном шторм клал море на бок. Лада не слышала её много лет, но знала, что песня там: в движении руки по волосам, в запахе печёного яблока, в уверенности, что гроза не войдёт в комнату.

— Нет, — прошептала она.

Дом качнулся. Девочка исчезла до плеч.

— Берите.

Медная полоса обожгла ладонь.

Песня не оборвалась. Она ушла целиком, и на её месте осталось точное знание: когда-то мать пела. Лада помнила обстоятельства, но не могла восстановить ни одной ноты. Словно видела закрытую дверь и знала, что за ней комната, которой больше нет.

Третий штырь вспыхнул.

Дом обрушился в реальность всем весом. Зазвенели окна, из водостока хлынула вода, дверь распахнулась. Тева вскрикнула и бросилась внутрь, но Лада перехватила её.

— Сначала выводим всех. По одному. Называйте имя на пороге.

Старик Пар вышел первым, ругаясь на свежий хлеб. Потом две сестры-прачки, молчаливый ученик ножовщика, женщина с грудным ребёнком. Девочку со второго этажа Лада вынесла сама. Та обхватила её шею и пахла пылью и мятным мылом.

— Я кричала, — сказала девочка.

— Я слышала.

— Никто не смотрел.

Лада поставила её на мостовую и только тогда заметила мальчика в слишком большом сером пальто. Он стоял на крыше рыбного ларька, жевал украденную лепёшку и наблюдал так спокойно, будто дома исчезали каждое утро.

— Эй! — окликнула Лада. — Ты видел начало?

Мальчик спрыгнул, мягко согнув колени.

— Видел конец.

— Как тебя зовут?

— Смотря кому.

— Городскому картографу.

— Тогда никак.

Он скользнул в толпу. Лада хотела догнать его, но рейка пискнула: временная фиксация заканчивалась. Пришлось вносить дом в аварийный журнал.

Она написала: «Рыночная площадь, северный ряд, дом…»

Перо остановилось. На табличке всё ещё не было цифры.

— Семнадцать, — сказал мальчишеский голос за плечом.

Лада обернулась. Серое пальто мелькнуло между корзинами.

— Здесь нет семнадцатого дома, — сказал подошедший распорядитель рынка. — После пятнадцатого идёт девятнадцатый. Так было всегда.

Лада посмотрела на спасённых. Семеро людей жались друг к другу у фонтана, и уже прохожие огибали их с раздражением, как бесхозный товар.

В медпункте стало хуже.

Дежурная врачевательница согласилась принять девочку, но регистрационная линза не находила ни её имени, ни имени матери. Чернила на бумажной карточке