Зачем мы живем. Выдержки из древнеяпонских буддийских текстов - Кэнтэцу Такамори

Старухе же показалось этого мало. Она решила пойти и получить подарок «за все, что сделала для воробья». Из двух предложенных ей корзин она, конечно, выбрала ту, что потяжелее. Но открыв ее, увидела жаб и змей – воплощение ее жадного и расчетливого сердца.

* * *

Китайский император У, живший в V—VI вв. в государстве Лян, был известен тем, что построил множество буддийских храмов и пагод и внес огромный вклад в распространение буддизма.

Однажды индийский монах Бодхидхарма, которому было сто двадцать лет, пожаловал в Китай, и его принял сам глава государства.

– Став императором, я возвел бесчисленное количество храмов и пагод, – сказал император. – Я защищал монахов и делал все возможное для распространения буддизма. Как думаете, сколько добродетели я накопил?

– Нисколько, – вздохнул Бодхидхарма.

– То есть как?! – изумился император.

– Твоя добродетель отравлена и фальшива, – услышал он в ответ.

Как часто мы творим добро только для того, чтобы иметь повод для гордости? Совершив добрый поступок, мы смотрим на других свысока и считаем себя лучше их.

Именно такое добро в буддизме называют «смешанным с ядом».

Мы говорим: «Я хочу приносить пользу обществу» или «Я хочу внести свою лепту». Легко сказать, да трудно сделать!

Некий благотворитель отправлял нуждающимся новогодние рисовые лепешки. Первые два-три года он получал в ответ благодарственные письма. Потом писем не стало. А еще через несколько лет на него посыпались жалобы: мол, в этом году лепешки доставили позже или они были меньше, чем обычно.

Разозлившись, филантроп перестал их посылать.

Когда мы делаем другим добро, но не получаем похвалу и благодарность, мы злимся. И чем больше сумма пожертвования, тем сильнее наше негодование, если мы не слышим в ответ «спасибо».

«И это после всего, что я для тебя сделал?» – проносится у нас в голове, и впредь мы решаем больше ничего не давать.

Японское слово «лицемер» состоит из иероглифов, означающих: «тот, кто делает добро, говоря, что это – ради других». Все мы знаем: дарить подарки приятнее, чем получать. Тем не менее, мы не в силах освободиться от мысли: «Я кому-то что-то дал».

Возможно, кто-то спросит: «Раз так, может, лучше быть ко всему безразличным? Может, не стоит сострадать другим и творить добро? Разве примеры, приведенные выше, не склоняют людей к равнодушию?»

Конечно, это не так. Лишь тот, кто искренне сочувствует людям, попавшим в беду, способен заметить в себе гордость за оказанное милосердие. Лишь тот, кто от всего сердца стремится к добру и пытается стать истинно хорошим человеком, понимает, как глубоко укоренилось в нем зло и насколько прав Синран, говоря, что «нет конца моей злой природе». И чем больше человек это понимает, тем больше он старается преодолеть эту природу. Но даже тогда он с изумлением узнает, что в его благих намерениях прячется неугасимое желание собственной выгоды.

Лживая сущность, о которой скорбел Синран, – не что иное, как истинная природа его «я», открывшаяся ему после рассеяния темного разума.

«Поскольку во мне нет ни капли жалости, ни крупицы милосердия, я не способен думать о счастье других», – писал Синран.

Иными словами, он признавался: «Мне казалось, во мне есть немного сочувствия и желания помочь другим, но я понял, что все это – нелепая иллюзия. Во мне нет ни капли сострадания».

Эту боль и печаль невозможно понять без ясного познания своего истинного «я».

Трактат «Учение, практика, вера, просветление» гласит:

Во всех людях во все времена жадность и похоть постоянно оскверняют благое сердце. Гнев и ненависть постоянно испепеляют желание следовать по пути Будды. Даже если творить добро и заниматься аскезами так поспешно, будто тушишь огонь на собственной голове, все это называется «добром, смешанным с ядом» и «ложной фальшивой практикой». Это нельзя назвать «подлинной добродетелью».

Эти слова можно перефразировать так:

Мы думаем лишь о собственной выгоде. Нами движут только желания есть, пить, развлекаться, отдыхать и спать. Мы жаждем сексуальных удовольствий, стремимся к славе, гонимся за деньгами: потребности растут, не зная предела.

Мы нередко называем себя дураками, но при этом злимся, когда другие разделяют это мнение.

Мы думаем и говорим то, что нам удобно. Наше мнение о себе слишком высоко. Мы только и мечтаем, чтобы нас похвалили.

Таким образом, человеческая добродетель постоянно смешивается с грязными желаниями, гневом и завистью. Даже если мы будем стараться с таким усердием, будто тушим загоревшиеся волосы на собственной голове, мы не сможем совершить истинное добро. Всё – лицемерие и ложь, заявляет Синран.

Но даже те, кто остро ощущает свою порочность, в глубине души не считают себя абсолютно плохими. Они думают, что способны хотя бы посмотреть на себя со стороны и устыдиться своих поступков. Они уверены: где-то внутри них есть что-то хорошее.

Поклонник Синрана, писатель Хироюки Ицуки говорил о человеческой природе:

Так ли замечательны и совершенны люди? Действительно ли чувство стыда за то, что мы принадлежим к роду людскому, так постыдно и дурно? Я так не думаю.

И я не говорю о других. Посмотрев на себя, я в полной мере ощущаю, какое гнусное я существо. Я думаю только о том, как защитить себя, у меня нет настоящего чувства любви к другим. Я не способен сдерживать свои желания и сильно привязываюсь к вещам. Я живу, боясь бедности, болезней и смерти. Я лишь ненадолго огорчаюсь, когда узнаю о чьих-то трагедиях, гражданских войнах, голоде и нищете. Моя воля слаба, я быстро отказываюсь от принятых решений.

Кажется, будто такое самонаблюдение проницательно и глубоко обдуманно. Но давайте обратимся к словам Синрана.

В этих строках Синран заявляет: «Я не каюсь перед другими и не стыжусь перед собой за содеянное зло. Я прихожу в ярость, когда кто-то осуждает меня за эгоистичные желания. Я совсем не считаю себя плохим человеком.

Иными словами, Синран признается: «Я не радуюсь благодати, которой должен радоваться. Во мне нет благодарности и раскаяния. Я глух к стыду и слеп к дурным поступкам. Я смотрю на других свысока и при этом веду себя как ни в чем не бывало. Мне бы следовало коленопреклоненно просить у них прощения, и даже этого было бы недостаточно. Но я так бесстыж, что во мне не возникает и тени покаяния. Мое сердце полностью мертво».

Когда силою Амида Будды Синран постиг, что он является самым порочным и падшим человеком, когда он понял, что не имеет шансов на спасение, он произнес в слезах: «Коль скоро я не способен совершить ни единого (поистине – прим. переводчика) доброго поступка, ад – моя вечная обитель»36. Он оказался на самом дне отчаяния.

Осознание того, что «нет покаяния перед другими и стыда перед собою», приходит к человеку, лишь когда ему открывается его собственная абсолютно дурная и бесстыдная сущность. Нет покаяния глубже этого, и поэтому его называют «несравненным покаянием».

Одна итальянская сказка гласит:

В горной хижине ночью пылала свеча. Она была горделиво убеждена, что