Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

177

Представляя типологически возможные осмысления троесущностного начала на примере семантического треугольника, мы можем столь же схематически (т.е. наглядно) показать развитие идеи слова – в его отношении к предмету и понятию о предмете. Вершины треугольника символизируют вещь, понятие о вещи и слово-термин, а стороны треугольника условно соединяют их друг с другом логическими отношениями. Ретроспективный анализ этих компонентов и их взаимных связей позволяет представить историческое развитие вербально выраженного сознания в направлении к нашему времени.

Древнерусское восприятие обозначенных отношений изложено в «эстетическом кодексе Средневековья» (по словам Д.С. Лихачева) – в «Шестодневе» Иоанна, экзарха Болгарского (между 910 и 917 гг.). На Руси этот текст неоднократно переписывался и служил образцом философствования и терминотворчества [Колесов 1982а; Бычков 1987]. Принципы аристотелизма, лежащие в основе этого, во многом компилятивного, текста, критически пересмотрены Иоанном под углом зрения отцов Церкви, главным образом в соответствии с основным источником изложения – трудами Иоанна Дамаскина (подробное изложение «Шестоднева» см.: [Георгиев 1962, с. 202 – 271; Благоева-Чолова 1988]).

Аристотелизм Иоанна Экзарха обусловлен обучением в Магнаурском университете в Византии (его закончил и покровитель Иоанна, почитатель Аристотеля князь Симеон). При переложении классических текстов основная цель Иоанна заключалась в представлении не разорванного и претекающего мира, но мира гармонии, осветленного высшим разумом и, следовательно, доступного познанию человека.

В стремлении обрести «источник знания» Иоанн Дамаскин признавал истинным познанием «понятие о том, что есть» [Дамаскин, с. 7], а из шести определений философии самыми важными – первые два: познание предметов и их сущности. В «Диалектике» Иоанна Дамаскина находим знаменитые дихотомии в учении о «звуках» – звуки со значением и звуки без значений: философия занимается только «звуком определенным, раздельным, всеобщим» (с. 16), т.е. родовым, а не видовым («род прежде видов», с. 24), в последовательности: род – вид – различие – собственное – случайное (с. 10). Такова эта логика, пропитанная риторикой: категории Аристотеля просматриваются через слово (предмет риторики) и через смысл, или идею (предмет логики).

Необходимо добавить, что средневековая схоластика вообще имела дело с «понятийным образом», т.е. с символом, который одновременно представлен как символ предметный (вещный, телесный), философский (вербальный) и даже «моральный» (идейный). При этом «каждая вещь мыслилась как имеющая единственный концептуальный образ, отображающий ее сущность», т.е. «вечный образец, пребывающий в мышлении» [История философии 1995, с. 314].

так что и

Таково понимание словесного знака в момент, когда им начинает интересоваться славянская наука: слово есть и знак, и отношение к идее. Подобное понимание проблемы, как кажется, не совпадает с точкой зрения С.С. Аверинцева, согласно которой,

Опосредованно, через переведенные в Болгарии тексты, – произошла.

Отношения между различными компонентами логоса (вершины воображаемого треугольника) в «Шестодневе» рассмотрены с позиции вещи, причем к «вещи» может быть отнесен и сам субъект познания, с присущим ему набором чувств – одновременно и как органов чувств, и как функций этих органов (типичное для Средневековья метонимическое смещение в значениях). Субъект-объектные отношения определяются однозначно с помощью все того же общего глагольного корня: субъект – это чувь, а объект – это чувьна. Референт (т.е. вещь в синкретизме субъекта-объекта) определяет установку на обозначающее его слово, т.е. на представление о предмете, которое выражено в собственном его имени. Имя понимается как один из самых существенных признаков вещи, лишь посредством данного признака и возможно отчуждение вещи от субъекта, только слово их разводит. Понятие оформляется в суждении (движение мысли от предложения к слову – отсюда важность конкретного контекста).

С этой точки зрения и слово, и понятие (а точнее, и имя и представление о вещи) в познании даны как равноценные и почти равнозначные ипостаси самой вещи. Представление (= понятию) о вещи только в некоторых обстоятельствах может такую вещь заменять, как бы «истекая из» самой вещи, тогда как имя, в свою очередь являясь всего лишь заменой представлению, все же отличается от представления: имя эксплицировано во времени, а представление в пространстве. Подобное понимание связи вещи – представления – имени диктует особо уважительное отношение к слову и к тексту, которые в этом случае воспринимаются как воплощение вечного и неизменного логоса во временнóй текучести зримого мира. Слово и текст – феномены логоса, но смысл познания неизменен: заключается он в утверждении логоса. В отличие от неоплатоников (и прежде всего, в отличие от авторитетных для позднего Средневековья текстов Ареопагитик) и в споре с Платоном Иоанн Экзарх ищет возможности познания трансцендентального [Благоева-Чолова 1988, с. 277].

Заимствованное через язык-посредник, такое понимание слова во многом сближается с идеями средневекового номинализма, также основанными на утверждении вторичности представления-понятия (post re – после вещи). Если на триипостасность логоса взглянуть с позиции вещи, то ее противоположности, слово и понятие, действительно предстанут как равнозначные в отношении к самой вещи. По-видимому, средневековые мистики именно в таком ракурсе и видели умопостигаемый (мыслимый) семантический треугольник, интерпретируя его христианскую модель, т.е. представляя вещь как образ (Бог Сын) всемирного Разума (Бог Отец, т.е. идея), воплощенный в слове (Бог Дух Святой), которое «умирает в разуме, оплодотворяя его знанием» – эти слова Мейстера Экхарта часто повторяли русские философы Серебряного века. Повторим их и мы, проницая за ними зашифрованный смысл концептуальных