Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

В этой достоверности и кроется шанс. Заключается он в том, чтобы принять точку зрения, разработанную сплотившимся «мы», переосмыслить ее функционал и использовать в своих интересах. Следуя примеру Жан-Жака Руссо, который во второй половине XVIII века продемонстрировал такой способ на собственной персоне, аутсайдер может сказать себе: «Если я не лучше других, то по крайней мере не такой, как они»[6].

Автор «Исповеди» встречает читателей интонацией на стыке между утешением и упрямством, гордостью и смирением. Он-де ничего не будет утаивать, ничего прибавлять и нарисует свой образ «во всей правде его природы». «Мой портрет» – так изначально должна была называться книга, над которой Руссо работал с середины 1760-х годов, параллельно с политическими трактатами.

Ему не приходится испытывать проблем с тем, что его не видно. Его как раз-таки видят – как того, кто не такой, как они. Однако то, что другим бросается в глаза как инаковость, как отклонение и смущение привычного, для него самого, говоря языком философии, есть Не-другое: непосредственно Свое.

Поэтому «вся правда», которую автор «Исповеди» сулит обнажить перед читателем, обладает особым свойством. Эта не просто его правда, то есть правда относительная, которая хочет утвердить себя против правды тех, кто его заметил и классифицировал по заведенному порядку. Правда, на которую ссылается Руссо, вовсе не относительна. Она есть истина, которая, будучи спонтанной и высказанной без задней мысли, беспристрастна, проста и радикальна.

На такой акт безусловного свидетельства намекает выбор заглавия. Сказительная форма исповеди указывает на человека, который кается, раскрывая себя в том, что он проговаривает и записывает. Говорящее, дающее исчерпывающие сведения «я» растворяется в своем исповедании.

Нерасторжимость этой отсылки, которую Руссо подчеркивает выбором заглавия, касается и читателей, чье соучастие неотъемлемо для понимания текста, для его статуса и восприятия.

Прежде всего они должны осознать, что «Исповедь» не предназначена для того, чтобы ее прочитывали как опровержение или оправдание. Ее единственной и, если угодно, абсолютной темой выступает предстающая в своем бытии-таким отдельная личность, которая берет слово и, как бы лаконично это ни звучало, соединяет разрозненные переживания в свою собственную жизнь и принимает ее такой, повествуя о ней.

Этим жестом Руссо вписывает себя в давнюю традицию. Еще Сократ, напоминает он, на вопрос оракула, желает ли он остаться при мнении, что он ничего не знает, признается, что хочет остаться тем, кто он есть (ср. «Апология Сократа», 22e; см. также «Горгий», 482c). В том и суть. Колебания и сомнения – основополагающая позиция сократовского мышления – могут быть делом лишь отдельных людей, которые находят пути и средства, чтобы в целости своего времени оставаться свободными от его злополучий и предрассудков.

На этом фоне «Исповедь» – в полном смысле этого слова – предстает книгой для читателей: воззванием к тем, кто готов вступить в диалог и терпеливо, бдительно выслушать его, исповедника. Читая – прочитывая его, – они встречаются с истиной, находящейся вовне, за пределами общепризнанного ныне строгого порядка, выдающего себя за окончательный. В ходе чтения читатели становятся посвященными, шаг за шагом встающими на сторону кающегося, который отдает себя на суд упреков и возражений.

Беспощадность откровения освобождает исповедующегося. Акт очищения сопровождается ожиданием, что опрометчивые ярлыки, которые навесила на него общественность, увлеченная самой собой, своими представлениями и ожиданиями, спадут с него без лишних слов.

Прежде всего здесь имеется в виду великий писатель Вольтер, который еще в самом начале карьеры Руссо заявил, что понимает его лучше него самого. И разве не устроил один немецкий университет, считавший себя оплотом Просвещения, чрезвычайно чинный трибунал «против г-на Руссо», стоило ему осмелиться перечить ожиданиям, возлагаемым на искусства и науки?

На основании подобных инцидентов он делает вывод о господстве режима экспертов, который, прилагая немалые усилия, политизирует общественность, призванную служить свободному обсуждению, и злоупотребляет ею в собственных играх власти.

«Исповедь» отвечает на этот опыт экспериментом. Замысел его в том, чтобы оспорить у действующих авторитетов право судить о нем, стоящем особняком. «Исповедь» выступает одновременно и исповедью, и отстранением.

Суть заключается не в удачном исходе литературного эксперимента, не в некоей форме успеха или какой бы то ни было реабилитации в глазах общественности. Суть в самом факте, что эксперимент в принципе производится, выявляя и в то же время перечеркивая признанную практику суждения, которая выступает практикой суждения самих признанных. Автобиографический эксперимент противопоставляет рутине силу свидетельства о себе, красноречивое осведомление из первых рук.

Изменив свой внешний облик в середине 1760-х годов, Руссо наглядно опровергает образ, который сформировали приверженцы comme il faut[7]. Портрет кисти Аллана Рэмзи показывает его в позе человека, который, облачившись в крестьянский костюм, направляет испытующий взгляд обратно на наблюдателя.

Аллан Рэмзи

Жан-Жак Руссо

1766

Национальная галерея Шотландии, Эдинбург

Картина Рэмзи использует облик философа стратегически. О строгость его взгляда должны разбиться все образы, которые создали и распространили о нем в обществе те, кто поспешно выносит суждения. Неудивительно, что Руссо остался недоволен портретом: будучи лишь реакцией, новый образ Я был не в состоянии стереть с него чужие представления.

Не такой, как они. Четырех слов достаточно, чтобы повернуть перспективу: от стремления современников подчинить все, как отдельное, так и целое, привычной и всегда доступной практике суждения – к простой, но противоречащей общему фону декларации бытия-другим, выступающего как бытие-иным.

Руссо, умерший в 1778 году, стоял на пороге модерна, осознавая свое положение лучше других. Там, где европейское Просвещение охотно вписывалось в широкие изгибы открытой им самим истории, от перспектив и обещаний которой никто не уклонился бы по доброй воле, автор «Исповеди» видел в первую очередь разрыв.

Обращение Руссо к собственной экзистенции следует понимать на фоне переосмысления ценностей, которое как раз в этот момент, в преддверии революции, стало ощущаться на уровне реальной жизни.

Задолго до того, как понятие экзистенции сотрясет строй мысли модерна, его использование наполняется конкретикой уже здесь. Для Руссо экзистенция не просто мыслительная необходимость, которая привела к могущественному, но странным образом лишенному «я» картезианскому субъекту. Это живой опыт, которому нужно подвергнуть себя, чтобы его обрести. Экзистенция есть дело ощущения, самоотдачи и восприимчивости.

Руссо вводит эту концепцию с соответствующей деликатностью. В центре его убежденности находится сцена из пятой «прогулки» у горного озера, на берегу которого он, Я-рассказчик Руссо, когда-то отдался «приливу и отливу воды», с безмятежной радостью наслаждаясь своим существованием. Неспешное движение воды дает медитирующему одно из тех ощущений, убедительность которых рождается в экстатичности спонтанного переживания: в осознании собственной экзистенции.

Это ощущение, эту самоотдачу непосредственности момента, хоть они и пробуждаются внешними факторами, невозможно понять извне. Их не вывести ни из предварительного общего понимания человеческих вещей, ни из систематики эстетической теории. Они проистекают из