Любовь как архетип. Глубинный взгляд на отношения - Наталия Александровна Павловская

Социальная ситуация в сирийской христианской общине XIX века не оставила молодым людям пространства для маневра. Несколько лет они встречались тайно раз в месяц в заброшенной часовне, и эти встречи были пронзительным полетом боли и духовного наслаждения птицы любви со сломанным крылом, а потом возлюбленная умерла при родах. Джебран Халиль продолжил свой земной путь, навсегда оставаясь раненым апостолом этого инициального чувства. Слова о любви, которыми он наполняет поэму «Пророк», невозможно выдумать, их можно только счастливо выстрадать.

Суть инициации в том, чтобы испытать неописуемую боль, страх, потерянность, как бы провалиться в пекло и возродиться к новой жизни с новыми ресурсами и опытом этого испытания. Это путешествие без гарантий с билетом в один конец, а обратный путь каждый нащупывает сам. Захватывает и пугает нас то, что не всегда сразу можно понять: инициация пройдена успешно или миссия провалена? История несчастливой любви может оказаться парадным входом в новый этап жизни, в нового себя, а вполне безобидная, без потерь окончившаяся история будет фальстартом.

В литературе и вообще в искусстве проще встретить трагические истории инициации. Однако нужно помнить, что литературные сюжеты не стоит воспринимать как реальные истории своих знакомых. Нам необходимо учиться распознавать в них символическое значение (послания души), и тогда будет проще увидеть, что смерть или потеря не всегда означают поражение, а могут знаменовать переход в новое качество личности. И в реальной жизни иногда кажется, что мы умираем от безответной любви, но это переживание смерти только помогает нам возродиться другими – мудрыми, взрослыми, глубокими.

Есть душераздирающая повесть Ивана Бунина «Митина любовь». Студент Митя переживает первую инициирующую любовь с ученицей театральных курсов Катей. Он испытывает и возвышенные, платонические чувства, и вполне земное, эротическое влечение. Но любовное напряжение, стремление постичь максимальную истинность любви столь высоки, что последнюю черту полной сексуальной близости влюбленные не переступают. Тем временем Катя все больше увлекается театральной подготовкой, в которой ее наставляет актер, директор курсов, а Митя, не в силах выдержать накала переживаний, решает поехать в фамильную деревню в надежде немного охладить чувства.

Но не тут-то было: мучение оттого, что Катины письма становятся все более редкими и формальными, приводит Митю к трагически ошибочному решению (к сожалению, довольно распространенному) обесценить любовь, позволить самому себе цинично уговорить себя, что все дело лишь в нереализованном сексуальном влечении. И стоит его удовлетворить, неважно как, – наваждение пройдет и страдания отпустят. При посредничестве ушлого старосты Митя за деньги сходится с разбитной деревенской замужней женщиной. И, как зеркальный ответ второй половинки души любящей пары, он получает письмо Кати, которая признается, что приняла решение уступить домогательствам наставника-актера в обмен на карьерные перспективы. Предательство становится третьим в их паре. И Митя совершает самоубийство.

Этот сюжет в целом заслуживает более глубокого и пристального психоаналитического и символического анализа. Взять хотя бы тот факт, что от необходимости не сдаваться в своей инициации любовью, защищать ее, сопротивляться врагам этой любви Митя сбегает именно в материнское имение. Тогда как все древние инициации племен и народов подразумевают символические действия для мальчиков, олицетворяющие именно отрезание связи с безопасным, убаюкивающим материнским миром и переход в пространство мира героя.

Казалось бы, это история неудачи. Все закончилось плохо. Но это с точки зрения эго, нашей сознательной части. А с точки зрения души это сюжет о трансформации и преданности любви. Как так? А дело вот в чем: совершив ошибку, предательство любви, отдалившись от возлюбленной из ревности, обесценив любовь профанной сексуальной связью, Митя затем совершает искупление. Буквальную смерть здесь следует понимать как очищение, как отказ смириться, продолжать жить в мире обесцененной любви как ни в чем не бывало, принять как норму собственное убийство любви. Таким образом, символически вместо убийства любви Митя убивает свое эго, свою слабую человеческую ипостась – ревнивую, мстительную, незрелую.

Конечно, ни в коем случае не нужно выбирать такое буквально решение в реальной жизни. Если уж мы чувствуем, что предаем свою душу, свою любовь, стоит найти другой способ искупления, покаяния, очищения для последующей трансформации. В реальной жизни самоубийство – это как раз повторное предательство, потому что, когда мы прерываем свою воплощенную жизнь, мы безвозвратно лишаем себя возможности покаяния и исправления. Но книги – это не жизнь, книги – это аллегории, метафоры. И с этой точки зрения «Митина любовь» – это метафора героического протеста души против предательства любви, этот сюжет можно даже воспринимать как манифест, что жить, как прежде, предав инициальную любовь, не получится.

Есть сюжеты, описывающие неудачу в инициации любовью. В чем разница между сюжетами без счастливого финала, которые иллюстрируют успешно пройденную инициацию, и повествующими о ее провале? В том, что герой, не решившийся на трансформацию, остается с вечной маетой в душе, становится живым мертвецом, навсегда привязанным к месту своего предательства. Такова, например, история, описанная Иваном Тургеневым в повести «Ася».

Н. Н., молодой богатый человек, живущий без цели и плана, знакомится в спонтанном заграничном путешествии, наполненном лишь удовлетворением скуки и «неглубокими ранами сердца», со светскими искушенными дамами, с соотечественником и его сестрой – необычной, непосредственной, эмоциональной Асей. Он чувствует нечто, чего не переживал раньше, что «сердце его растаяло», но не осмеливается принять этот дар и вызов судьбы: Ася кажется ему слишком «чудной», не похожей на привычных светских барышень, ей нужен необыкновенный человек, а Н. Н. не позволяет себе признать себя необыкновенным. Он отвергает свою любовь, цепляясь за привычные представления о том, как что должно быть, и теряет Асю. И после, уже на склоне жизни, признаёт, что больше никогда не испытал истинного чувства и прожил «бобылем, доживая скучные годы», как без смысла засохший цветок, который она когда-то дала ему.

Н. Н. не решился на инициацию, и трансформация не произошла с ним: как начал он свой путь в бессмысленной имитации жизни, так и окончил. Возможно, именно поэтому автор не дает ему имени. Н. Н. – усиленное удвоением переживание невоплощенности, непрожитой жизни, неродившейся индивидуальности. При этом важно помнить, что реальная жизнь отличается от книг еще и тем, что книги имеют определенный автором финал истории. А в жизни до самого последнего вдоха не поздно решиться на изменение участи и на инициацию любовью.

– Так что она сделала-то? Изменила? – спрашивает он Джебрана, подливая вино.

– Почему обязательно «она сделала»? – ворчит она.

– Зачем «изменила»? – возмущается неожиданный гость. – Мы свадьбу назначили, еще долго ждать: пока все приготовим… Дату выбрали, чтобы все родственники смогли приехать. Серьезное дело. А как с ней встретимся – она меня так целует, так… А я же живой человек, могу не выдержать!

– Так а зачем выдерживать? Вы же все равно поженитесь? – спрашивает он.

– Что значит «все равно»! Нельзя до свадьбы!

– А какая разница? До или после? Это же просто праздник для семьи и друзей, повод, формальность?

– Нет, ты не понимаешь! Вместе надо сколько прожить?

– Сколько?

– Всю жизнь!

– Ну?

– А в жизни всякое может случиться.

– Ну да.

– Надо проверить себя, можешь терпеть или нет? Можешь ждать или нет?

– Инициация. – Она улыбается.

– Спасибо. – Джебран возвращает бокал. – Остыл немного, пойду. Где, говоришь, трасса?

Он показывает карту в приложении, нежданный гость пожимает ему руку,