Босс из головного офиса - Саша Малевич

Свободной рукой я вытерла щеки и с ненавистью посмотрела на безмятежный, желтовато-золотистый в свете фонарей снег.

Долбаные инструкторы с их долбаной любовью к катанию.

Долбаный снег.

Долбаное повышение.

Я взяла телефон и постучала его уголком по столу. Надо было идти. Сейчас, когда сезон в самом разгаре, найти «внеурочный» транспорт оказалось легче, чем тогда, осенью, когда встала канатка. Но я отправила всех домой, а сама осталась. Служба бронирования нашла в одном из отелей свободный номер, в котором я могла переночевать. Поэтому, заперлась в кабинете. Дождалась сообщения, что тело... Адам... доставлен. Заполнила отчеты. Подала информацию во все инстанции. С завтрашнего дня нас начнут трясти проверками. Действительно ли курорт безопасен? Соблюдаем ли мы рекомендованные меры безопасности? Чиновники будут стараться прикрыть свои жопы, чтобы смерть на самом популярном горнолыжном курорте была не на их совести.

С трудом сглотнув, я встала из кресла, засунула мобильник в карман джинсов, накинула куртку и направилась вниз. Не забыть закрыть здание. Попрощаться с дежурными, заступившими на ночную смену. Добраться на баге с одним из спасателей до долины курорта. Заселиться. Постараться уснуть.

Свет в коридорах был выключен, но вполне хватало уличных фонарей, заглядывающих в большие панорамные окна. Я спускалась по лестнице, с раздражением замечая, насколько громко звучали шаги в этой густой, ночной тишине.

Внимание привлекла полоска света из-под двери инструкторской.

Риверс сидел за придвинутым к окну столом. Он головой прижимался к наверняка холодному стеклу, а в руках крутил пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным. Впрочем, это не была тайной — на столе стояла наполовину пустая бутылка текилы. При моем появлении парень не поменял позу, не обернулся, не проявил никакого интереса. Я подошла к кулеру, спрятавшемуся в углу между расположенных вдоль стен металлических шкафчиков для униформы и одежды инструкторов. Взяла из длинного подстаканника пластиковый стаканчик. Подошла к столу. Налила из открытой бутылки текилу. Села напротив Риверса. И залпом осушила стакан.

Алкоголь горько окутал язык, прокатился по гортани и осел в пустом желудке. Днем было не до еды, а сейчас уже поздно дергаться.

Я смотрела в окно и видела тонны белого снега.

С утра инструкторы радовались, что ночью прошел снегопад — трассы получились плотными, крепкими, прекрасными для катания. Кто-то обронил мысль про шикарный пухляк за пределами «цивилизованной территории» и как было бы классно по нему прокатиться, врезаясь лыжами в пушистые шапки. Надо вспомнить, кто это говорил, и уволить к херам собачьим.

Со стороны Риверса раздалось шмыганье. Я отвела взгляд от снега и увидела, как на щеки парня легли две мокрые дорожки. Следующие слезы пробежали ровно по ним, не отступая ни на миллиметр.

Я встала со своего места, обогнула стол и села на столешницу перед лицом парня. Поставила ноги в ботинках на стул по бокам от его бедер — носами на самый краешек сидушки. Притянула Риверса за затылок и прижала лбом к ключицам. Он обхватил меня руками, с силой сжал низ куртки и отчаянно завыл, захлебываясь слезами, давясь собственным криком. Я гладила его по затылку, касалась губами макушки, обнимала за плечи, сильнее прижимала к себе.

Было больно. За совсем еще молодого Адама. За Кайла, потерявшего своего человека. За родителей парня, которым я была вынуждена позвонить, когда спасатели наконец-то нашли поломанное тело. Как его мать сначала отрицала, говорила «Нет, вы ошиблись, это не может быть мой Адам, сегодня не его смена». И как потом выла. Так же, как сейчас Кайл. Все приговаривала «Я же ему говорила, я просила его».

Пушистый снег оседал на табличке «Катание вне трасс запрещено».

Я не могла вытереть собственные слезы, потому что пыталась в этот момент все свои силы отдать Кайлу. Из-за этого уже ничего не видела перед собой. Только мутную пелену, делавшую мир смазанным и обманчивым. И не могла не думать о том, что это главная особенность гор: они всегда врут, путая, мешая и каждый день подвергая опасности тех, кто осмелился на них подняться.

Я открыла дверь машины и подтолкнула Риверса к ней. Он все также, будто марионетка, сел внутрь. Но вместо того, чтобы отпустить мою руку, сильнее вцепился в нее и поднял глаза. Круглые, большие, воспаленные. Он молчал, сжимая пальцы. Я подумала про забронированный номер. Что на дворе — полночь. И села внутрь, заставив Риверса продвинуться на другую половину сиденья.

В темноте контуры гор стремились слиться с небом, создавая единое полотно опасности. Машина ехала быстро, смазывая и без того нечеткую картинку. Фары выхватывали летящий в лобовое снег. Казалось, что на расстоянии пары шагов впереди ничего нет. Но вот мы делали полный оборот колеса, а дорога все продолжалась, не заканчиваясь и уводя нас на безопасную низину.

Горячая ладонь Риверса сжимала мою, опаляя и поднимая температуру. Он смотрел в боковое окно. Лица видно не было, даже в отражении — тьма поглотила его.

Мы ехали дольше, чем мне бы хотелось — я не доверяла снежной ночной дороге. Не сегодня.

К счастью, в этом мире нет ничего вечного.

Водитель высадил нас на центральной площади. Адрес Риверса я не знала, а он все так же молчал. Здесь, внизу, было значительно теплее, чем в горах. И даже снег ощущался по-другому. Словно что-то светлое, мягкое, нежное. Он пушистыми хлопьями оседал на взлохмаченную голову парня, его плечи, ресницы.

Видеть свое отражение в темно-серых глазах становится слишком привычным.

Если пойти налево, прямо или назад — нырнешь в череду городских улиц и домов. Направо — будешь несколько кварталов идти по открытому пространству. Сначала центральная площадь. После нее целый квартал под сквер из низких кустарников и клумб, с лавками, качелями и уличными лежаками. Завершает это все пространство перед главным театром города с пешеходным фонтаном, выключенным на зиму.

Мы молча пошли направо.

Моя ладонь лежала в горячей риверсовой руке. Его пальцы кольцом обхватили мои — никуда не деться. Я чуть сжала руку — и получила