Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

В узком коридорчике, прямо на полу, сидит Аленка. Малышка обхватила ручонками потрепанного плюшевого ослика с оторванным ухом. Ребенок почти спит, огромные, как у матери, глаза сонные, красные от усталости и слез.

— Иди ко мне, солнышко, — Лена подхватывает дочь на руки, прижимая к груди. Переводит на меня виноватый взгляд:

— Олег Александрович… подождите пару минут на кухне, пожалуйста. Я только уложу ее.

Киваю и прохожу туда, куда указали.

Обычная типовая «двушка». Кухня тесная. Окидываю взглядом дешевый гарнитур из ДСП с отслаивающейся по углам кромкой. На обоях напротив стола замытые, но всё еще заметные желтоватые следы от разлетевшейся каши. А вот на полу…

Опускаю взгляд. На дешевом линолеуме зияют глубокие, свежие порезы и царапины. В уголке пара мелких осколков. Похоже, кто-то совсем недавно бил здесь посуду, причем с неконтролируемой яростью. И я сильно сомневаюсь, что это была Лена.

Кулаки непроизвольно сжимаются. Первая мысль: Верещагин, ублюдок, поднимал руку на жену.

Сзади раздаются тихие шаги. Лена заходит на кухню, кутаясь в длинную кофту, словно ее знобит. Молча нажимает кнопку на стареньком электрическом чайнике.

— Олег Александрович, давайте я вас ужином накормлю, — предлагает глухим, смертельно уставшим голосом, но инстинкт гостеприимной хозяйки берет верх даже сейчас.

— Нет, спасибо, уже поздно, а вот от чая не откажусь. И нам надо поговорить.

— Хорошо, — покорно кивает.

Сажусь за хлипкий стол. Лена ставит передо мной пузатую кружку со свежезаваренным черным чаем. Над столом плывет терпкий аромат бергамота.

Следом суетливо пододвигает стеклянную вазочку с дешевыми конфетами и овсяным печеньем. Я отставляю в сторону:

— Спасибо, не люблю сладкое.

Лена закусывает губу, словно мой отказ ее расстроил.

— Может, бутерброд с сыром? — спрашивает с отчаянной надеждой. Она хочет быть полезной, чтобы хоть как-то отплатить мне за помощь.

— Лен, да не нужно мне ничего, — успокаиваю, а потом прошу с нажимом. — Сядьте. Выдохните. И расскажите мне всё с самого начала. И про любовницу, и про ограбление банка, и про ваши эти… проклятия.

Девушка тяжело вздыхает, опускаясь на табуретку напротив. Отводит взгляд в сторону, долго смотрит на темное окно, собираясь с духом, а потом ее прорывает.

Вываливает на меня все последние три года своей семейной жизни. Жалкой, липкой, пропитанной ложью. Рассказывает, как подозревала мужа в изменах, как находила следы, а Верещагин мастерски выворачивал всё наизнанку. Уверял, что она не в себе, что страдает паранойей и ей нужно лечить нервы.

Потом был срыв. Поход к гадалке от полного отчаяния. А дальше — цепь катастроф. Авария. Визит на дачу к свекрови, закончившийся пожаром. Ограбление банка, в котором работал муж. И во всём этом, в каждой трагедии, она маниакально винит себя. Видит последствия своих слов, брошенных в гневе. Следы своих проклятий.

Сижу, сцепив пальцы в замок, внимательно смотрю на бледное, искаженное болью лицо и не могу понять. Это защитная реакция психики? Ее больное воображение так пытается вернуть ей контроль над рушащейся жизнью? Или эта забитая девочка и правда искренне верит, что по ее вине калечатся и страдают люди?

Господи, какая чушь! Если бы всё было так просто и слова могли убивать, люди не изобретали бы огнестрельное оружие и яды. Пожелал врагу смерти — и готово, можно не тратиться на киллеров.

Но, к счастью или к сожалению, в реальной жизни слова остаются только словами. Сотрясанием воздуха. А не невидимыми пулями.

Не перебиваю, даю ей выговориться. Когда Лена замолкает, пряча лицо в ладонях, делаю глоток остывшего чая и выношу решение:

— Я понял. Раз вы так свято верите в невиновность мужа — я согласен взять его дело. И вас тоже буду защищать, если у полиции или Эльвиры возникнут вопросы.

Лена вскидывает голову. В глазах вспыхивает робкая надежда, которая тут же гаснет.

— Но… Олег Александрович. Ваши услуги, наверное, стоят баснословных денег. У меня сейчас вообще ничего нет…

— Не думайте о деньгах, вас я буду защищать бесплатно, — обрываю. — В качестве благотворительности, Лена. Я могу себе такое позволить. А ваш муж потом сам оплатит мои услуги, если выйдет на свободу. А если нет… Что ж, не обеднею.

Лучше бы я ее ударил.

Щеки девушки мгновенно заливает густой, болезненный румянец. Гордость, о которой говорила Милка, вскидывается в ней, как раненая кошка. Верещагина выпрямляет спину и упрямо поднимает подбородок.

— Нет. Я найду деньги, — твердо заверяет. — Возьму кредит, займу, но все вам выплачу, до копейки. Не хочу быть никому должной, тем более... из жалости.

Меня окатывает глухой злостью.

Какая к черту гордость, когда ты в шаге от тюрьмы, а твой муж — под следствием?!

Хочется встряхнуть ее за плечи и вдолбить в эту красивую светлую голову, что иногда нужно просто сказать спасибо и принять помощь.

Но я не показываю вида, как раздражен. Мое лицо превращается в непроницаемую, ледяную маску. Тумблер снова щелкает. Спасатель уходит в тень, проявленным остается только циничный юрист.

Поднимаюсь из-за стола.

— Уже поздно. Ложитесь спать, Елена, — советую сухим, отстраненным тоном. — Завтра я вам позвоню, и мы обсудим детали договора. Доброй ночи.

Вижу, как она вздрагивает от этого внезапного холода. Как в ее огромных глазах мелькает растерянность от того, что дистанция между нами, которая в момент паники на лестнице сократилась почти до нуля, сейчас со звоном разрастается до размеров пропасти.

Разворачиваюсь и выхожу из квартиры не оглядываясь.

Пусть остынет.

Завтра будет новый день. И ей придется принять мою помощь и мою защиту.

Такие, как Лена, в этом жестоком мире не выживают…

Иногда единственный путь наверх начинается с самого дна

Лена

Ночь после визита Эльвиры я практически не сплю. Тишина в квартире давит, звенит в ушах. Каждый шорох заставляет вздрагивать.

Гудение холодильника, капающий кран в ванной, далекий вой сирены. Только закрываю глаза и вижу ее распластанное тело на грязном полу, неестественно вывернутые ноги, темную кровь, размазанную по лицу.

Господи, неужели я сделала это с девушкой?

Да, она любовница мужа. Да, она пришла в мой дом с угрозами и разрушила остатки моей семьи. Да, виновата передо мной.

Но разве можно физически калечить человека за то, что он принес душевную боль? Где та черта, за которой жертва сама превращается в палача?

Чувство вины черной, липкой паутиной затягивает все внутри. Я снова и снова прокручиваю в голове слова Резникова. Холодные, четкие, как удары хлыста: «Говорите, что она