Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Гермес и Аполлон одновременно толкают его.

— Придурок, — наезжает на него кудрявый.

— Эй, я достаточно верю в Афину, чтобы понимать: ей не нужно, чтобы я отдал ей своё желание, чтобы её собственное стало более исполнимым. Это называется доверять людям, которых любишь, придурок.

— Подлиза, — прокашливает Гермес.

Я хлопаю Хайдеса по плечу.

— Мне и твой вариант нравится, не переживай. И я согласна, что желание тебе лучше оставить. Если начнёшь терять волосы, станешь ещё невыносимее, чем сейчас.

— Правда, — соглашается Аполлон.

— Чёрт, правда, — добавляет Герм, а потом смотрит на море. — Может, нам всем стоило загадать волосы Дивы.

— Правда, — подводит итог Хейвен. Хайдес смотрит на неё. — Прости, любимый.

Стоя рядом друг с другом, мы молча любуемся морем. Тем самым, которое только что проглотило наши желания и теперь ищет способ их исполнить. Красиво верить во что-то больше нас самих, во что-то волшебное и нереальное. Мне это нравится, потому что связано с сестрой, но я прекрасно понимаю: чтобы всё, чего я хочу, стало реальностью, придётся приложить усилия самой.

Кроноса больше нет. Империя Лайвли рухнула, а ЦРУ говорит, что у нас отличные шансы быть признанными не виновными, а жертвами. Перед нами — передо мной — открывается целый мир возможностей.

Не знаю, не слишком ли поздно становиться той, кем мне всю жизнь запрещали быть, но… я могу хотя бы попробовать. Я всю жизнь ждала свободы от отца, и теперь, когда она у меня в руках, было бы глупо позволить ей ускользнуть. А уж глупой меня за два десятилетия жизни никто никогда не называл.

В конце концов мы отправляемся прогуляться. Болтаем обо всём понемногу, обсуждаем и более серьёзные вещи, например наши планы после выпуска, и покорно участвуем в играх, которые Гермес, как всегда, придумывает на ходу.

Когда мы снова садимся в машину и Хайдес устраивается за рулём, а я — на пассажирском сиденье, я поворачиваюсь к нему и молча разглядываю, погрузившись в внезапно появившиеся новые мысли.

— Что? — спрашивает он.

— Когда вернёмся в кампус, ты сразу хочешь спать?

Он вздыхает.

— Что тебе нужно?

Я беру прядь каштановых волос и осторожно пропускаю её между пальцами. Они заканчиваются всего на несколько сантиметров ниже ключиц.

— Я хочу, чтобы ты подстриг меня до той длины, которую хотела Афродита.

— Что?

На заднем сиденье Гермес храпит, уткнувшись в плечо Хейвен, а она, в свою очередь, привалилась к нему. Аполлон сидит куда приличнее, веки опущены, но я уверена, что он не спит.

— Я хочу носить короткие волосы, как хотела она, столько, сколько мне понадобится. А потом, через несколько лет, кто знает, может, отращу их до той длины, о которой всегда мечтала сама.

Хайдес останавливается на жёлтый свет. Поворачивает голову, прислонённую к подголовнику, и усмехается.

— Ладно. Мне нравится.

— Нравится?

— Очень. Хотя… мой экспертный взгляд советует тебе длинную многослойную стрижку и чёлку-шторку. Стоит подумать.

Он всё-таки заставляет меня тихо рассмеяться.

— Дива, — бормочет Гермес сзади.

— Мы вообще-то должны были притворяться спящими, — отчитывает его Хейвен.

— То есть мы все тут притворяемся, пока ждём, что двое главных суровых ребят в семье наконец скажут друг другу что-нибудь эмоциональное, а в итоге слушаем разговор о волосах? — продолжает Аполлон.

Хайдес фыркает, а когда загорается зелёный, резко трогается с места.

— Вы ужасны.

Глава 7. «Я ХОЧУ ТЕБЯ»

Дистанция между Афиной и любовью отчётливо прослеживается в мифологии. Когда бог Гефест пытается овладеть ею, Афина отвергает его. Косвенно из этого эпизода рождается Эрихтоний, однако настоящей близости между ними так и не происходит: этот сюжет как раз подчёркивает неприкосновенность богини. Впрочем, Афина никогда не руководствуется любовью в своих решениях. Даже когда помогает героям и защищает города, делает это из соображений стратегии и справедливости. Даже когда поддерживает кого-то, например Одиссея, их связь основана скорее на взаимном уважении и интеллекте, чем на любви. Это не означает, что она совершенно холодна или отстранена, — просто её отношения с другими проходят скорее через разум, чем через сердце.

Афина, двадцать пять лет

Хейвен и Хайдес одни стоят в центре танцпола и танцуют свой первый танец как муж и жена. Над ними раскинулось ночное небо, полное звёзд, а лёгкий ветерок наконец начинает сбивать температуру, невероятно высокую для почти наступившего октября здесь, в Греции.

Эта свадьба стала одним из самых счастливых событий моей жизни — по крайней мере, у себя в голове я могу позволить себе быть сентиментальной и признать это. Два дня покоя, в которых я безумно нуждалась.

С Пандоры и до сегодняшнего дня жизнь неслась в бешеном темпе. Я делала всё возможное, чтобы забить голову учёбой, а тело изматывать боксом.

Когда тебе больше не приходится защищаться от психопатов — отца и деда, которые втягивают тебя в игры и опасные поездки по Греции, — появляется возможность, как у меня, так и у остальных, стать людьми с нормальной жизнью. Людьми, которым приходится переживать из-за того, достаточно ли хорошо они записали лекцию, и зубрить до поздней ночи перед экзаменом. Эти мысли отвлекали меня от прощания с Психеей, ужаса в глазах Блю, обрывков воспоминаний об играх Пандоры и чувства вины за смерть сестры.

Последние четыре года я стараюсь снова и снова проживать в голове хорошие моменты с Афродитой. А главное — жить настоящим вместе с семьёй. Учиться, ходить в университет, добиваться карьерных целей, чувствовать себя состоявшейся и гордиться собой.

Годы магистратуры в NYU оказались лучше тех, что я провела в Йеле. Мне даже удалось научиться нормальному социальному взаимодействию с однокурсниками.

Я всё равно не сгусток экстраверсии и веселья вроде Гермеса и Лиама, но теперь я Афина менее холодная, менее отстранённая. Всё ещё испытывающая отвращение к некоторым человеческим особям, разгуливающим по миру, и с врождённым недоверием к мужчинам, конечно, но всё-таки чуть менее жёсткая.

Любовь так и осталась где-то далеко. Каждый раз, когда я думаю об этом слове, передо мной возникает не пространство возможностей, а одно конкретное лицо: большие глаза, звёздочки-веснушки на щеках и цветной парик.

Обычно я тут же прогоняю этот образ, хотя тех нескольких секунд вполне хватает, чтобы сердце провалилось куда-то в грудь, а желудок скрутило.

Я начинаю бояться, что воспоминание о ней будет действовать на меня так до конца моих дней. Она — единственное, что я не могу рационализировать, сделать логичным, разложить по частям, изолировать и спрятать в каком-нибудь уголке разума, откуда это никогда больше не выберется.

Возвращение в Грецию точно