Дикий - Нира Страусс

Я замер как вкопанный, и она повторила моё движение. Я выжидал, жадно принюхиваясь, чтобы убедиться…

Среди привычных запахов сырой земли и хвои я различил тонкий, почти невесомый шлейф пиона. В животе всё оборвалось от сосущей пустоты.

Этого я в планах на сегодняшнюю ночь уж точно не держал. Но в этом была логика. В дни священных праздников и в определённые даты года он нередко подходил близко, словно его звал неслышный зов.

Решив, что опасности нет, пума бесшумно выступила из-за деревьев. Зверь одарил нас долгим, размеренным взглядом, но даже не подумал менять направление. Должно быть, он направлялся к озеру, раз уж мы уходили. В серебристом свете луны его шерсть казалась пепельной.

Он прошёл мимо на почтительном расстоянии, мерно покачивая опущенным хвостом.

— Какой красивый, — выдохнула Фэй. — Здесь водятся и дикие пумы?

Горло перехватило тугим жгутом. Я тяжело сглотнул слюну:

— Это мой отец. Джейсон Каллахан.

— Но…

Фэй не понимала. Было очевидно, что она не чувствует в нём той же кипящей силы, что исходила от меня или остальных. От него не веяло аурой хищного морфа. Он выглядел… самым обычным лесным зверем.

— Он стал одичавшим примерно через год после гибели матери, — выдавил я, будучи не в силах взглянуть ей в глаза. Мой взгляд прикипел к удаляющемуся силуэту зверя: — Они были истинной парой, и он просто не вынес разрушения связи. Такое случается крайне редко, но некоторые овдовевшие шифтеры теряют вкус к жизни, если выражаться мягко.

Фэй заговорила осторожно, подбирая каждое слово:

— Я думала, одичавшие — это просто миф, сказки желтой прессы.

— Они существуют. Стаи не любят в этом признаваться, но крошечная часть наших сородичей оказывается не в состоянии удерживать баланс между зверем и человеком — то ли из-за врождённого изъяна, то ли из-за пережитого потрясения, — и они навсегда запираются в шкуре животного. С точки зрения зверя всё проще, в этом нет такой боли. — Я прислонился плечом к стволу дерева, провожая отца взглядом с привычной смесью беспомощности, щемящей любви и глухой тоски: — Он долго боролся с горем. Было одинаково больно видеть, как он сопротивляется инстинкту сдаться, и тот день, когда он окончательно опустил руки.

— Он не узнаёт тебя?

Её вопрос задел в душе то сокровенное, о чём я всегда молчаливо страдал в одиночестве.

— Не осознанно. Иногда он ведёт себя как приручённый зверь: обнюхивает, терпит моё присутствие, принимает подношения. А порой… — Я покачал головой.

Порой он скалил клыки, и мне приходилось в доли секунды отдёргивать руку, чтобы он не отхватил мне пальцы одним щелчком челюстей.

Фэй осторожно коснулась моего предплечья, и её тепло эхом отозвалось по всему телу:

— Мне так жаль, Реми. Что… что случилось с твоей матерью?

Чёрт. Что ж, пришёл черёд рассказать ей правду. Но как? Какие слова подобрать? Меньше всего на свете мне хотелось причинить ей новую боль.

Я посмотрел на неё, не зная, с чего начать.

Фэй оказалась слишком умной — ей не потребовалось лишних слов, разрозненные осколки сами сложились в её голове в единую картину. Лицо её побелело:

— Нет… — Она прижала ладони к груди: — Твоя мать… Ты говорил, что она унаследовала мутацию чёрного ягуара. Это была она? Она погибла в ту самую ночь?

Я с силой сжал её в объятиях:

— Даже не вздумай хоть на одну чёртову секунду решить, будто в этом виновен кто-то, кроме той мрази, что спустила курок. Она погибла, защищая своего детёныша — так поступила бы любая самка. Это было проклятое дерьмовое стечение обстоятельств, задевшее всех нас без разбора.

Она судорожно впилась ногтями в мою спину:

— Мне так жаль, Реми, боже, прости меня…

— Не тебе просить за это прощения. — Я прижался губами к её макушке: — И я ни за что не позволю тебе взваливать эту вину на себя.

Когда она подняла лицо, я безошибочно прочитал её мысли: она поняла, что на самом деле я потерял обоих родителей в одну и ту же проклятую ночь.

— У тебя её глаза? — едва слышно прошептала она.

— Да. А она унаследовала их от моей бабушки, Элисон.

Это по какой-то причине заставило её сделать глубокий вдох и кивнуть. Словно мысль о том, что у неё тот же зелёный оттенок глаз, что был у моей матери, приносила ей облегчение.

— Уму непостижимо, как ты до сих пор меня не возненавидел.

— Я испытываю к тебе бесконечное множество чувств, Фэй. Ненависти в этом списке никогда не было и в помине.

Её дыхание сорвалось, и мой ягуар целиком и полностью сфокусировался на аппетитной самке в наших руках. Почти бессознательно я выпустил в воздух облако предупреждающих феромонов, чтобы любой зверь — морф или нет — на мили вокруг хорошенько подумал, прежде чем приближаться. Я услышал, как глухо ударили по земле лапы моего отца, когда он деликатно ретировался.

— Знаешь, все эти годы после той ночи… мне порой казалось, будто я тебя чувствую.

Я мягко потянул её за собой, разворачивая так, чтобы она прижалась спиной к дереву, а я встал прямо перед ней, заслоняя собой:

— О чём ты?

— Сама не знаю. Это было странное чувство. Больше я ни разу не видела ничего связанного с тобой, но мне казалось, будто я ощущаю твоё присутствие. Твою энергию. Твою личную подпись — вот это самое, что исходит от тебя сейчас. — Она крепко сжала мои бицепсы. Из моей груди вырвалось урчание, которое только усилилось, когда её ладони скользнули ниже, поглаживая мою грудь. И плевать, что нас разделяла ткань футболки — эффект был таким же, словно она касалась голой кожи. — Но если сейчас это тепло, тогда это ощущалось как ледяная, выжигающая ярость. Порой это было настолько осязаемо, что меня пробивала дрожь.

Я лишился дара речи. То, что описывала Фэй, было состоянием слепой, первобытной ярости, в которую я погрузился после смерти матери и наблюдая за тем, как распадается разум моего отца. Меня в клочья рвало от того, как он проводил всё больше времени в звериной шкуре, как днями напролёт пропадал в лесах Уилламетта, всё дальше отдаляясь от стаи, от поселения и от меня. Пока в один прекрасный день просто не вернулся.

Но откуда ей было это знать? Я даже своим лучшим друзьям в этом не признавался. Они все до смерти боялись, что я пойду по стопам отца, что не сумею побороть гнев и муку и потеряю самого себя, а я был не в силах